этого. Она подалась навстречу, и я остановил её — ладонью на пояснице, прижал к своим коленям.
— Нельзя. Пока не скажу.
Она замерла. Я двигал пальцами медленно, а она лежала не шевелясь, вся сосредоточенная на том, чтобы не шевелиться, — и это была самая тяжёлая работа из всех, что она делала в этом доме. Бёдра у неё дрожали от усилия. Дыхание сбивалось и выравнивалось, сбивалось и выравнивалось.
— Хорошо держишься, — сказал я.
От этих двух слов её затрясло сильнее, чем от пальцев, и она замерла снова — теперь уже ради них. Один раз она всхлипнула: «Пожалуйста», — по-русски, чисто, без акцента. Я не ответил.
Потом наклонился к её уху:
— Посмотри на меня.
Она повернула голову. Глаза в глаза.
— Хорошо, — сказал я. — Можно.
Её сорвало на этом слове. Пальцы делали своё уже давно; сорвало её слово. Короткий вдох, который не кончился выдохом. Колено ударило меня по голени. Потом низкий звук из самой груди — и она уткнулась лицом мне в бедро, и я держал её за затылок, пока её не перестало трясти.
Потом я переложил её на кровать и лёг рядом. Поцеловал в висок — висок был солёный. Ладонь я держал на её коже долго и чувствовал, как под ней угасает жар, сменяясь тёплым ровным пульсом. Она успокаивалась под рукой, как животное, которое нашло наконец, куда прислониться.
— Bine, — сказала она в потолок. Тихо, не мне.
Слово было румынское. Потом я посмотрел в словаре: то же самое. «Хорошо».
Она нашла мою руку и провела пальцами по запястью — там, где манжета была расстёгнута. Один раз. И убрала руку быстрее, чем протянула.
Ночью я открыл таблицу. Лист «Д.»: расходы столбиком, доходы пустые. В графе «доходы» я напечатал первую строку: «Два слова, от которых у неё опускаются плечи». Под ней вторую: «Минута после, ради которой я жду всю неделю». Ни одна не проходила по контракту, и аудитор вычеркнул бы обе. Я их оставил. Закрыл таблицу, не подбив итог.
Через несколько дней — был конец второго месяца — я решил дать ей новое имя. В десять она отчиталась, получила свой кивок и своё «иди спать» и уже стояла в дверях.
— Подожди, — сказал я.
Она остановилась. Обернулась — вопросительно, но не тревожно.
— Отныне твоё имя — Джи. Для меня. Здесь, в этих стенах.
Она долго смотрела. Потом в лице что-то сдвинулось — беззвучно, как меняется свет на рассвете. Место, которое прежде было пустым, получило наконец контуры.
— Джи, — повторила она тихо. Пробуя слово на вкус.
— Джи, — подтвердил я. — Отдыхай.
Она ушла. Я ещё долго сидел в кабинете, слышал её шаги по коридору, тихий звук закрывающейся двери. Имя — форма, которую один человек вкладывает в другого.
Глава 7. Ошейник
Через три месяца после начала наших сессий я впервые допустил мысль, что ошейник будет уместен. Я не спешил: читал форумы, листал закрытые галереи мастерских. Джи ничего не знала. Однажды ночью я поймал себя на том, что выбираю кожу и фурнитуру с той же деловой обстоятельностью, с какой когда-то выбирал отделку салона для машины. Остановился на простом: чёрная кожа, хромированная пряжка, кольцо для поводка. Я мог заказать что угодно у лучших мастеров. Мне не нужно было произведение искусства. Мне нужен был знак. Посылка пришла в среду.
Вечером я вышел из кабинета с коробкой в руках. Джи сидела в гостиной — на том же месте, что и в первую среду, с книгой на коленях. За эти месяцы она научилась читать по-английски по-настоящему, а не делать вид.
Веселая четверка.