Я смотрел на неё, как когда-то смотрел на партнёров по переговорам. Её тело я уже знал. Но этот кусок чёрной кожи с пряжкой был из другого мира, и я понятия не имел, как она его встретит. В её взгляде вспыхнуло любопытство — острое, жадное. Губы приоткрылись. Потом она с нарочитой аккуратностью отложила книгу и положила ладони на колени. Раскрытые.
Я открыл коробку и поставил её на столик. Ничего не сказал. Как она отнесётся к вещи, которая по всем правилам должна её унизить? Ответа у меня не было. Она смотрела на ошейник несколько секунд, не отрываясь, — так смотрят на то, о чём не смели просить. Потом подняла лицо — как подставляют его под дождь, которого долго ждали.
— Встань на колени.
Она опустилась на колени легко, без заминки: её потянула вниз сама тяжесть. У меня сбилось дыхание. Каждый её шрам, каждую родинку я знал. Этой готовности — нет. Я подошёл ближе. Кожа ошейника была упругой, плотной, пахла дублением. Я провёл большим пальцем по краю, и кончики пальцев похолодели. Её шею я касался и раньше — целовал, чувствовал пульс. Теперь между моими руками и её горлом была вещь, которая меняла смысл касания. Внизу живота потяжелело — глухо, ещё не остро, но уже требовательно.
— Подними голову.
Она подняла. Посмотрела мне в глаза — без вызова, без показной покорности. Так смотрят, когда перестают принадлежать себе. В основании горла часто и отчётливо бился пульс. Дышала она ровно, слишком ровно — так, как дышала на сессиях. По этому дыханию она уходила из себя туда, где решают не слова.
Я обернул ошейник вокруг её горла медленнее, чем требовалось: хотел увидеть, как чёрная кожа ложится на белую. Ошейник лёг свободно, с зазором в два пальца. Металл пряжки был холодным, и горячая шея отозвалась на него мелкой дрожью. Я нащупал пряжку у неё за затылком. Она наклонила голову вперёд — тем жестом, каким открывают другому самое уязвимое: позвонки, тонкую кожу, пульс. Пальцы, застёгивавшие пряжку, дрогнули. Я пересилил дрожь и понял, что она её почувствовала.
Щелчок прозвучал в тишине неожиданно чётко. Один короткий металлический звук — и всё.
Она не шевельнулась. Я отступил и смотрел на неё: чёрная полоса на белой шее, опущенные ресницы. Торжества не было. Было узнавание. Я пришёл сюда с любопытством, а теперь тепло её покорности поднималось во мне, сжимало горло, отдавалось в пальцах. Я хотел её — иначе, чем раньше. Глубже и темнее. Хотел уложить её прямо здесь, на ковёр. Вместо этого спросил:
— Нормально?
Секунды три она молчала. Слышно было только её дыхание и далёкую улицу. Потом подняла руку и кончиками пальцев провела по краю ошейника — от пряжки к середине и обратно. Кожа тихо шуршала под пальцами. Так трогают своё, вернувшееся на место.
— Да. Хорошо.
Она сказала моё слово. Сказала его так, как говорят «наконец-то». Я не стал уточнять.
Я поднял её с колен — одной рукой, за плечо. Мы стояли близко. От неё пахло волосами и тёплой кожей. Я наклонился и поцеловал её — коротко, без спешки. Её губы замерли на полсекунды, а потом ответили — осторожно, как отвечают на то, чего очень ждали и немного боялись.
Когда я отстранился, она стояла с закрытыми глазами. Открыла не сразу.
Я взял её за запястье и повёл за собой.
В спальне горел один торшер. Я усадил её на край кровати и сел рядом — так близко, что чувствовал тепло её плеча. Она сидела прямо, с закрытыми глазами, руки на коленях. Я провёл пальцами
Вера. Часть 3