Злюсь. — Она не стала спорить. Лицо у неё смягчилось, но не отступило. — На бумагу. Не на тебя. Это единственное «нет», которое я скажу тебе так твёрдо. Всё остальное — да. Но не это.
Я долго молчал. За окном стемнело совсем, и в комнате было слышно только, как шуршит радионяня: в соседней спальне ворочался Андрей.
— Я не знаю, что с этим делать, — сказал я наконец, и это было честнее всего, что я говорил ей за все эти месяцы.
— Тебе ничего и не нужно делать. — Она подвинулась ближе и накрыла мою руку — ту, что сжимала коробочку. Не забрала кольцо. Удержала руку. — Убери его в стол. Не выбрасывай. Может, передумаю — сама, не потому что попросишь. Это не меньше брака, Майк.
Я закрыл коробочку и положил на тумбочку. Не в стол — так далеко убирать её я ещё не был готов.
Она легла рядом, но в ту ночь не прижалась ко мне, как обычно, — оставила между нами несколько сантиметров. Я их не пересёк. Я лежал, глядя в потолок, и впервые за много лет чувствовал то, чего не помнил с тех пор, как научился получать всё, что хочу: я хотел того, чего не мог взять. Не заставить, не выторговать, не убедить логикой контракта. Хотел — и упёрся в границу, за которой её воля принадлежала только ей.
Наутро всё было как всегда: кофе, ребёнок, обычные слова. Перед тем как я уехал на работу, она поцеловала меня — так же, как всегда. Спокойно, без тени вины, без желания загладить отказ. Это не было минутной слабостью или капризом, который можно пересидеть. Она сказала «нет» — и наутро осталась собой.
Кольцо пролежало на тумбочке ещё три дня. Потом я убрал его в стол — в тот же ящик, к договору.
Глава 16. Возвращение
После той ночи ритуал не отменился, но сдвинулся. Она стучала в десять, как всегда. Я не всегда говорил «войди» сразу.
В первый раз это вышло само. Я дописывал письмо и дописал. Стук я слышал. Слышал и то, как она ждёт за дверью: ни шороха, ни вздоха, а всё равно слышно. Через десять минут я сказал «войди». Она вошла, доложила, получила своё «иди спать» и ушла. Про десять минут — ни слова.
На следующий вечер вышло двадцать. Кого из нас я наказываю, я не знал.
В пятницу она постучала в десять. Я не ответил. В десять двадцать под дверью скрипнул паркет: она переносила вес с ноги на ногу. В десять сорок скрип прекратился. Я сидел перед погасшим экраном и слушал, как его нет.
В одиннадцать я встал и открыл.
Она сидела на полу, спиной к косяку, подтянув колени к груди, — в халате, босая, в ошейнике. Подняла на меня глаза снизу — спокойно, как смотрят на того, кто наконец пришёл сам.
Между нами был порог. Переступить его я не мог: тогда пришлось бы что-то сказать, а сказать мне было нечего. Встать не могла она: встать значило войти без «войди». Этого она не сделала бы и сейчас.
Я сел на пол по свою сторону, спиной к другому косяку. Так мы и сидели — колени почти касались, между ними лежала полоска паркета в ладонь шириной. Из кармана её халата торчала радионяня; в ней ровно дышал Андрей. Пахло её шампунем и остывшим кофе из кабинета.
Второй пункт я писал сам, печатными буквами: если просьба кажется странной или неприятной — говорит об этом вслух. Она так и сделала — с кольцом. А я вторую неделю держал её под
Поездка с вампирами