бумаги сама, аккуратным почерком. Я стоял в коридоре с кофе, и руки у меня были пустые. Впервые за много лет я не знал, что делать со своим телом.
В родильном зале я сел у изголовья — чтобы она видела моё лицо, когда открывает глаза. Врач и акушерка работали. Я смотрел только на неё.
Она «поплыла» быстро. Сначала я принял это за знакомое — дыхание глубже, взгляд внутрь. Но это было другое: предельная собранность, только вся она была там, внутри, где боль перестала быть врагом. Губы приоткрыты. Капля пота на виске — она даже не моргнула.
— Джи, — позвал я.
Она медленно повернула голову. Зрачки огромные, как в ту первую среду, когда ремень лёг на кожу. Но взгляд был другой — далёкий и близкий одновременно.
— Я здесь, — хрипло. — Для тебя.
Два слова. Сильнее любого удара.
Она не боролась с болью. Сдавалась — как сдавалась мне. Целиком. Зная, что я не уйду.
Я держал её за руку и за затылок. Она тужилась. Лицо открытое, напряжённое до предела. Дыхание короткое, резкое, потом длинный выдох, похожий на рыдание. Акушерка что-то говорила. Я не слышал.
Она дышала, как на сессии. Четыре — два — шесть. Снова. Снова. Прошептала одними губами: «Больно... но я... для тебя...»
И ушла опять. Щёки мокрые. Не знаю, плакал ли я.
Когда родился мальчик, она издала звук, которого я не слышал никогда: между всхлипом и вздохом облегчения. Тело обмякло сразу — как после самого глубокого удара ремнём, после которого она уходила туда, где нет ни боли, ни её самой.
Его положили ей на грудь. Она открыла глаза и долго смотрела на него. Потом на меня. В глазах было истощение — и тихое, глубокое, почти священное.
— Ты здесь? — спросил я. Как тогда, в первую среду.
— Здесь. — Голос сорванный, ровный. — С тобой. И с ним.
Я наклонился и поцеловал её в мокрый висок. Потом в губы. Она ответила слабо. Ответила.
— Я сделала это, — тихо, почти себе. — Как ты хотел.
Я положил руку ей на шею — туда, где обычно лежала полоска ошейника. Она закрыла глаза и прижалась к моей ладони.
Через час она лежала бледная, с кругами под глазами. Взгляд ясный.
— Там было глубже, чем когда-либо, — сказала она. — Боль настоящая. Но я её удержала: это была боль, которую ты велел мне пройти. Моё тело делало это для тебя. В какой-то момент стало тихо — как тогда. Только тише. И правильнее.
Я молчал.
— Я боялась, что после Флорина не смогу. Испугаюсь. А смогла. Потому что ты был рядом. Ты велел — а я выбрала, чтобы ты велел.
— Ты сделала больше, чем я просил, — сказал я.
Она приподняла уголок рта. Больше, чем улыбка.
— Нет. Именно то, что просил. Ребёнка. Выносить, родить — с этой болью. Я хотела, чтобы ты знал, что я могу.
Я наклонился к её уху, чтобы слышала только она:
— Ты справилась. Я горжусь тобой. А теперь — отдыхай. Это приказ.
Она закрыла глаза. Впервые за сутки — слабая, едва заметная улыбка. И провалилась в сон с моей рукой на голове.
Потом мне принесли ребёнка — уже отмытого, в подгузнике. Я никогда не держал новорождённого. Через секунду он лежал у меня на руках: красное сморщенное лицо, крошечные пальцы, сжатые в кулак. Я держал его и боялся дышать.
Андрей. В честь моего отца.
Однажды вечером я остановился у её двери и услышал, как она тихо и ровно говорит сыну что-то по-румынски. Я стоял в коридоре и думал: она ни разу не сказала мне, что
Кто в кого вошёл? Часть 2-ая: Моё знакомство с секретами Витальки.