ящику тумбочки, куда я накануне переложил коробочку.
— Джи, — сказал я, и голос вышел не таким, каким я репетировал его всю неделю по дороге на работу и обратно. Хриплее. Голее.
Она приподнялась на локте — сонная, разморённая, ещё не понимая, что происходит.
Я сел. Открыл коробочку. Ни колена, ни красивых слов, которые я сочинял и отбрасывал десятки раз. Только кольцо в пальцах и то, что я сумел произнести:
— Я хочу, чтобы ты была моей женой. Не по контракту. По-настоящему. Выйди за меня.
Она молчала так долго, что я успел пожалеть о каждом слове. Смотрела на кольцо, потом на меня, и лицо её, которое я привык читать, стало непроницаемым — таким не было даже в первые недели, когда она ещё держала дистанцию чужого человека.
— Нет, — сказала она.
Одно слово. Тихое, без драмы, без слёз — и от этого страшнее любого крика.
Я не сразу понял, что услышал. Переспросил — не потому что не расслышал, а потому что не мог поверить, что это относится ко мне, к нам, к этой ночи.
— Что?
— Нет, Майк. Я не выйду за тебя.
Она села и натянула на плечи простыню — впервые за много месяцев прикрылась передо мной. Пальцы, державшие край простыни, дрожали.
— Ты не хочешь растить ребёнка со мной? — Я не узнавал своего голоса: от стали, с которой я вёл любые переговоры, ничего не осталось.
— Не в этом дело. — Она покачала головой. В глазах у неё было то, чего я не видел ни разу: твёрдость человека, решившего задолго до этой минуты. И страх — своего «нет» она боялась не меньше, чем я. — Я твоя. Каждый день, каждую ночь. Я ношу твой ошейник и горжусь им больше, чем гордилась бы любым кольцом. Но замуж я не пойду.
— Почему? — Я не просил и не требовал. Я по-настоящему не знал ответа.
Она долго подбирала слова — произносила их впервые, и для себя тоже.
— Потому что каждую среду я встаю на колени сама. Подпишу бумагу — буду вставать, потому что должна. Брак — это бумага, которая скажет, что не я, а государство решило, что я твоя.
— У нас уже есть бумага, — сказал я. — Пять лет. Твоя подпись.
— Ты купил меня. — Голос у неё сорвался вверх, на ноту, которой я никогда у неё не слышал. — Ты меня купил. И теперь хочешь ещё одну бумажку? С печатью?
Она осеклась и прижала пальцы к губам. Покосилась на радионяню, потом на меня. Испугалась — не меня. Того, что это сказано вслух и назад не возьмёшь.
— Я тебя не покупал, — сказал я. Вышло быстрее, чем я успел подумать, и громче. — Я тебя выбрал.
— Выбрал. — Она опустила руку. — Так говорят, когда покупают.
Это задело сильнее, чем «купил». Она увидела, что задело, и глаз не отвела.
— Прости, — сказала она. И тут же: — Нет. Не прости. Это правда. Поэтому порви её.
Я не ответил. Договор лежал в ящике стола, под старыми контрактами, — там же, где три месяца пролежала эта коробочка. Порвать его было делом одной минуты. Я не двинулся. Эта бумага была последним, чем я её держал.
— С Флорином у меня не было выбора, — сказала она. — С тобой выбор есть каждый день, и каждый день я выбираю тебя. Пусть это останется выбором. Единственным моим решением во всей жизни, которую ты построил вокруг меня.
Я сидел с кольцом в руке — глупым, тяжёлым, неуместным.
В доме тишина