думает о Флорине в такие минуты. Видит ли его лицо, когда смотрит на нашего сына. Носит ли это с собой каждый день. Наверное, да. И молчит, как молчала всегда о самом важном.
Прошло два месяца, прежде чем врач разрешила то, о чём мы оба не говорили вслух, но оба считали дни. Разрешение врача ничего не решало. Восьмой пункт никто не отменял: всё остальное — спросить, вслух, глядя мне в глаза. Я ждал. Она не спрашивала.
Так прошли две недели. Она кормила Андрея в кресле у окна, и в комнате пахло молоком — сладко, тепло, — а я стоял в дверях и не входил. Грудь у неё стала тяжёлой, налитой; заметив мой взгляд, она прикрывала её краем пелёнки. Однажды на кухне она потянулась к верхней полке, и я подал ей чашку, не коснувшись пальцев. Она сказала «спасибо». Мы оба слышали, как это прозвучало. Стука по вечерам не было с самых родов. Я сидел в кабинете до одиннадцати и не работал.
В четверг, в десять вечера, раздался стук — один, как раньше. Я сказал: «Войди». Она открыла дверь и осталась на пороге — ровно на пороге, как в первую неделю с подносом. В руках у неё была шкатулка, куда я убрал ошейник на время беременности.
— Можно? — спросила она.
«Можно?» — так спрашивает человек, который не знает, возьмут ли его обратно.
— Можно, — сказал я.
Тогда она сделала свои два шага и опустилась на колени. Я встал из-за стола и подошёл сам. Она подняла волосы с шеи. Я застегнул кожу. Пряжка щёлкнула. Мы молчали дольше обычного. У меня дрожали руки. У неё — нет.
Кольцо к тому времени лежало в ящике стола третий месяц. Я доставал коробочку почти каждый вечер, пока она укладывала Андрея, и каждый раз находил причину не открыть её при ней. То он долго не засыпал. То она выглядела слишком усталой для вопроса, на который нельзя ответить наспех. То не был готов я — не к отказу, о нём я не думал, а к тому, чтобы произнести это вслух и тем самым признать, сколько это для меня значит.
В ту ночь Андрей уснул рано и крепко. Она пришла в спальню в халате, с распущенными волосами. Идеального момента я ждал три месяца и устал его ждать.
Я не связывал её. Не доставал флоггер, не гасил свет, как перед сессией. Уложил её на постель и раздевал медленно, заново узнавая тело, которое знал наизусть. Она удивилась этой медлительности — я видел по глазам, — но ничего не спросила, только выгнулась навстречу, когда мои губы прошлись по тонкой светлой линии над животом, оставшейся от беременности. Я целовал эту линию, как самую дорогую вещь на её коже.
В эту ночь не было ни ремня, ни верёвки, ни счёта. Была её кожа под моими ладонями, её дыхание, которое я слушал так же, как неделями слушал по ночам дыхание Андрея в радионяне, и то, как она сама, без единого приказа, раскрывалась навстречу — целиком, тем полнее, что впервые за долгое время ей ничего не нужно было заслуживать. Она обвила меня руками и ногами, притянула так близко, что между нами не осталось воздуха, и, когда всё в ней сжалось и отпустило, произнесла моё имя. В постели она не звала меня никак — ни разу за два года. Этот простой звук весил больше всего, что она выкрикивала на сессиях.
Потом она лежала, положив голову мне на грудь, и я слушал, как выравнивается её сердце. Рука сама потянулась к
Инквизитор