сдержала. Запах ударил неожиданно — кожа, пот и острое, звериное, у чего нет приличного названия. Я не был готов к этому запаху. Он был слишком настоящим. Слишком её.
Я стоял и смотрел на женщину, у которой забрал всё — движение, выбор, слова, — и которая лежала теперь без единой защиты. Это ударило под рёбра — тупо, без предупреждения — и не отпускало. Я сказал себе: не сейчас. Голос вышел тише, чем я рассчитывал.
Я присел на край кровати и коснулся её запястья. Кожа была горячей: внутри ещё шла работа. Пульс бил сильно и ровно. Ладонь была раскрыта.
Я не знал, что делаю. Уверенность, с которой я входил в эту комнату, осталась за дверью. Сердце колотилось в висках и в кончиках пальцев. Она дышала глубоко, ровно, не моргая.
— Джентиана, — позвал я. Никакой реакции.
Я принёс из кухни стакан воды и плед. Она лежала так же — кисти вдоль бёдер, ладони раскрыты. Я укутал её и сел на пол у кровати, чтобы быть на уровне её лица. Пол был холодный; я этого не чувствовал.
Под пледом её плечо касалось моего предплечья. Тёплое. Живое. Дыхание возвращалось — сначала слишком глубокое, потом ровнее. Ресницы дрогнули. Раз. Другой. Зрачки сужались, и голубое возвращалось в глаза, как вода в лунку.
— Воды? — спросил я.
Она кивнула. Я поднёс стакан к её губам, придерживая затылок. Несколько маленьких глотков, глаза полузакрыты. Вода пролилась ей на шею, и я вытер капли большим пальцем. Она не отстранилась.
Когда она посмотрела на меня, взгляд был мутным, но уже её. Губы дрожали.
— Ти... испугался? — Голос хриплый, как после долгого сна.
— Испугался.
Она открыла глаза шире. В них было сырое и твёрдое сразу. Она протянула руку и притянула меня к себе — не слабо, не просяще, с силой, которой я от неё не ждал. Её губы нашли мои. Поцелуй вышел резким, глубоким, почти яростным: она целовала так, будто хотела забрать у меня весь страх, весь воздух, всю мою осторожность.
Я перебрался на кровать. Плед соскользнул на пол. Губы у неё были солёные — и медные: она прокусила губу и не заметила. Я почувствовал вкус крови, и последние тормоза отпустили.
Я накрыл её собой. Всем весом. Она охнула подо мной — не от тяжести: свежие полосы на лопатках и ягодицах вжались в простыню, и боль догнала её второй раз. Она выгнулась — и не отодвинулась. Руки её скользнули мне по спине, ища, за что зацепиться. Я лежал, держал, не давал ни воздуха, ни места. Она приняла и это. Шея откинулась, горло открылось — жилка билась под тонкой кожей. Я поцеловал её туда. Кожа была солёной и горячей — от пота, от слёз.
— Никто не оставался, — сказала она в потолок, не мне. — После. Никто.
Я не ответил. Приподнялся на локтях, чтобы увидеть её лицо. Она поймала мой взгляд.
— Хочу.
Это слово вышло у неё чисто, без акцента.
Я переложил её руки туда, где хотел их видеть, — выше, в подушку, — и она подчинилась сразу, без борьбы, с той лёгкостью, которая говорит: этого и ждала.
Я вошёл в неё медленно, и она замерла. Пальцы сжались на подушке. Я не позволял себе ускоряться. Тело, которое давно не знало женщины, требовало одного — быстрее, сильнее, сейчас, — и я держал его, как держат на коротком поводке пса, рвущегося вперёд. Каждое движение я выдавал себе, как выдают по одной монете. Ладони я подсунул под неё — туда, где горели полосы, — и прижал её к себе; она вздрагивала
Последний день лета