палец, потом второй. Двигал ими, нажимал на клитор большим пальцем. София выгнулась, задышала часто-часто.
— Нравится? — спросил он. — Скажи.
— Да… — выдохнула она. — Да, нравится…
— Вот и не сдерживайся. Пусть выходит. Ты ж хочешь кончить. Хочешь, чтобы я довёл тебя до конца.
Он ускорил. Пальцы хлюпали в ней, ладонь билась о лобок. Она поняла, что когда видела как сестре было хорошо на нём, она тоже так захотела. Она хотела почувствовать его в себе. София уже не сдерживалась - стонала в голос, запрокинув голову, и в этом стоне был и стыд, и страх, и наслаждение. Она кончила резко, содрогнувшись всем телом, сжав бёдра вокруг его руки. Николай не останавливался, пока она не обмякла.
— Вот и всё, — сказал он тихо. — Вот и всё.
Он вытащил руку. София сидела, тяжело дыша, со спущенными трусиками, раскрасневшимися губами и задранным халатом. В кухне пахло ею — терпко, сладко.
Равшана услышала звук из кухни. Не стон даже - какой-то всхлип, шорох, скрип табурета. Она встала с кровати, вышла в коридор. Дверь на кухню была открыта.
Она увидела сестру - раскрасневшуюся, со спущенными трусиками и с задранным халатом. И Николая, который стоял рядом, вытирая руку о штаны.
Он взглянул на Равшану, усмехнулся — коротко, понимающе, — и вышел из кухни. В коридоре стало тихо.
Равшана смотрела на сестру. София не поднимала глаз. Она дрожащими руками натянула трусы, одёрнула халат. Лицо её горело.
— Ты что, — сказала Равшана тихо. — Совсем уже?
София молчала. Слёзы стояли в глазах, но она не плакала. Ей было стыдно — так стыдно, что хотелось провалиться сквозь пол. Но между ног всё ещё пульсировало, и внутри, глубоко, что-то томилось — тёмное, голодное, не утолённое до конца.
Она ничего не могла с собой сделать. И знала это.
Равшана стояла в дверях кухни и смотрела на сестру. Взгляд у неё был тяжёлый, не мигающий — так смотрят на человека, которого только что застали за тем, чего он сам себе не простит.
— Значит, вот как, — сказала она негромко. — Пока я за стенкой, ты тут ноги раздвигаешь.
София вскинулась, прижала ладони к горящим щекам.
— Я не… Равшана, я не хотела. Он сам. Я не знаю, как так вышло.
— Сама не знаешь, — повторила Равшана. — А трусы кто спустил? Тоже он?
София опустила голову. Ей хотелось сказать, что она и правда не понимает, как всё дошло до этого, — но слова застревали в горле, а между ног всё ещё было мокро, горячо, и это молчало громче любых оправданий. Она сжала бёдра, но от этого стало только хуже: внутри снова потянуло, низко, сладко, и она чуть не всхлипнула от стыда за собственное тело.
— Я ничего не могу с собой сделать, — прошептала она. — Правда. Мне стыдно, но оно… оно само.
Равшана усмехнулась — коротко, зло, без веселья.
— Само у тебя только начинается, сестрёнка. Дальше будет хуже. Теперь он знает, какая ты. И ты знаешь.
Она шагнула к столу, взяла кружку с остывшим чаем, выплеснула в раковину. Вода ударила о метал, зашумела, унося остатки вечера. София не двигалась. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и чувствовала, как внутри неё — там, где только что были пальцы Николая, — всё ещё пульсирует, тянет, требует. Ей было стыдно до тошноты, но она ничего не могла с собой сделать. И от этого было ещё стыднее.
Равшана выключила воду, вытерла руки о халат и повернулась к сестре.
— Иди умойся. И не вздумай реветь - сама всё допустила, теперь
Никарагуанский квартет-2