ровно. Она дробится, брызжет на внутренние стенки пластика. Из-за этого пах после туалета всегда остаётся влажным. Он знал: если хоть капля попадёт мимо унитаза, он будет убирать всё языком. Увеличенная стальная пробка, давящая изнутри при каждом движении, превращала этот банальный бытовой процесс в настоящее дисциплинарное упражнение. Моча, направляемая лишь узкими технологическими отверстиями девайса, шла медленно, заставляя раба пыхтеть от напряжения и сильнее разводить ноги, и направлять клетку в унитаз, чувствуя себя абсолютно беспомощной, выставленной на всеобщее обозрение вещью.
Закончив, раб аккуратно спустился на пол, стараясь не шуметь. Послушно промокнул член салфеткой через пластиковые прорези пояса, тщательно вымыл руки с мылом и бесшумно вернулся в гостиную, готовый к завершению вечера.
Он снова занял покорную позицию у края дивана, встал на колени, опустив голову в пол, и привычным движением рук раздвинул ягодицы, показывая Хозяйке свою готовность беспрекословно подчиняться дальше.
Хозяйка ещё несколько минут лениво смотрела в экран телевизора, полностью игнорируя застывшую у её ног тушу раба. Наконец она бросила пульт на журнальный столик и изящно поднялась с дивана.
— Ладно, шлюха, скоро одиннадцать, — ровным, прохладным тоном произнесла она, проходя мимо раба к лестнице на второй этаж. — Марш наверх, готовь спальню ко сну.
— Слушаюсь, Хозяйка. Ваша шлюха Алёна всё исполнит, — поспешно отчеканил раб в пол.
Он тяжело поднялся; пробка при каждом шаге давила на прямую кишку с новой силой, заставляя его всё сильнее вилять задом, но он не смел замедлять шаг, стараясь подняться на второй этаж как можно быстрее.
В спальне раб мгновенно подошёл к огромной, когда-то супружеской кровати. Руками аккуратно взбив тяжёлые подушки, он расправил белоснежные простыни и бережно подвернул край одеяла с её стороны, пока Хозяйка неторопливо снимала домашний халат перед зеркалом. Спальня была готова, и раб, застыв на коленях у изножья кровати, смиренно ждал финального вердикта.
Хозяйка распустила волосы и, сняв халат, осталась полностью нагой. Совершенно не замечая присутствия раба, она скользнула под белоснежное одеяло. Её движения были плавными, уверенными и источали абсолютное, неоспоримое превосходство. В этот короткий миг раб, преодолевая страх, тайком поднимал глаза, чтобы хотя бы на секунду увидеть её прекрасное тело, которым он искренне восхищался и перед которым благоговел. Для него эта нагота была божественной, недосягаемой и карающей одновременно.
Она удобно устроилась на подушках, даже не взглянув на застывшую у изножья кровати фигуру, и привычным жестом взяла с тумбочки телефон, начав лениво листать ленту новостей. Прохладный свет ночника падал на её идеальное лицо, резко подчёркивая полное, ледяное равнодушие к находящемуся в комнате существу. Для неё он оставался лишь неодушевлённым предметом обстановки, как шкаф, тумба или стул.
— Алёна, на сегодня свободна, разбудишь меня в 9, всё, пошла вон, — ровным, прохладным тоном произнесла она, не отрывая взгляда от экрана.
В её голосе больше не было той яростной, звенящей стали, которая хлестала его тогда, в первый день на паркете. Года беспрекословного подчинения сделали своё дело: она сломала себя, выжгла дотла всё то, что когда-то заставляло её плакать за запертой дверью спальни. Её нынешнее ледяное равнодушие было не маской Госпожи, а её новой сутью. Она больше не наказывала из мести, не стеснялась и могла часами его не замечать — она просто относилась к нему как к послушной, исправной домашней вещи. Из её взгляда исчезла даже брезгливость, уступив место глухому, будничному спокойствию надзирателя, привыкшего к своей клетке не меньше, чем сам заключённый. Он так отчаянно искупал свою вину, что не заметил, как его тотальная покорность заставила Катю навсегда похоронить в себе любящую женщину, превратив её в этот
Татьяна. 2-ая часть. Первая ночь.