Но самым страшным и одновременно сладостным для него было то, что ему самому теперь было хорошо в этом положении. На дне его изломанной души больше не осталось протеста — только глухое, сытое удовлетворение. Ему, возможно, именно это и было нужно. Эта ледяная стена, которую Катя воздвигла между ними, стала его персональным убежищем. Растворяясь в её абсолютной воле, он полностью сбрасывал с себя груз ответственности за весь мир и ту старую, разъедающую вину. Ему нравилось быть вещью у ног этой холодной, прекрасной богини, нравилось чувствовать себя униженным и покорным. Казалось, не существовало такого приказа, который он не выполнил-бы для нее. Он получил свою идеальную, карающую систему, пусть даже ценой её искалеченной души.
Услышав приказ, раб, не поднимая глаз, покорно подполз ближе на коленях. Смиренно склонившись к самому краю кровати, он благоговейно поцеловал изящную, прохладную ступню Хозяйки, вкладывая в этот жест всю свою рабскую преданность. После этого, тяжело дыша от распирающего давления пробки и едва удерживая равновесие, он на полусогнутых коленях удалился из спальни. Мучительное напряжение в бёдрах и пояснице ещё давало о себе знать при каждом сантиметре движения, но раб действовал максимально бесшумно.
Выйдя в коридор, он аккуратно и тихо прикрыл за собой массивную дверь, стараясь, чтобы ни один лишний звук не потревожил покой Хозяйки. Оказавшись в полумраке, раб своей вынужденной, виляющей походкой направился в душ гостевого туалета. Каждый шаг давался с трудом, пробка внутри напоминала о себе тупым, распирающим давлением, не давая распрямиться.
Зайдя в санузел, он не стал закрывать за собой дверь — регламент приватности не восстанавливался ни ночью, ни во время клизмы, которую он ставил себе всегда после команды «подготовь жопу», никогда. Включил прохладную воду, чтобы унять внутреннюю дрожь, и первым делом медленно, сдерживая стон, вытащил прилипшую за эти три часа пробку. Она была действительно больше обычной. Ощущение внезапного опустошения смешалось с острой, пульсирующей болью. Как того строго требовал установленный Хозяйкой регламент, он до блеска помыл её с мылом и аккуратно положил в ящик, где находились его девайсы для унижений.
Затем раб залез в душ, чтобы наконец смыть скопившуюся усталость. Стоя под прохладными струями, он смывал пот и остатки дневных ритуалов, но пластик пояса верности на его теле оставался суровым, несмываемым напоминанием о его истинном статусе. Вода шумела, стекая по прорезям девайса. Глядя на своё отражение в запотевшем зеркале сквозь пелену пара, он вдруг поймал себя на чёткой, обжигающей мысли: он знал, что именно этого он и хочет. Это подчинение, эта полная потеря контроля и растворение в воле Хозяйки приносили ему извращённое, глубокое успокоение.
Очистив тело и немного утихомирив ноющую боль в затёкших бёдрах, раб выключил воду. Анус продолжал тяжело ныть, и пока ещё не закрывшаяся, растянутая металлом глубинная плоть настойчиво напоминала: нельзя злить Хозяйку, её приказы абсолютны.
Вытершись, он бесшумно прошёл в свою маленькую комнату на первом этаже и изнеможённо лёг на небольшую кушетку. Напряжение дня спало, тело расслабилось, и в этой звенящей ночной тишине воспоминания о том, как обычный мужчина Алексей шаг за шагом превращался в покорную рабыню Алёну, опять мощным потоком нахлынули на него.
В темноте, несмотря на пульсирующую боль, мысли опять уносили его назад, в то время, когда он ещё был Алексеем — уверенным в себе мужчиной, главой семьи. Вспоминался тот самый день, когда он пришёл в десять утра для принятия своей роли. Именно тогда, переступив порог дома ровно в назначенное время, он, искупая вину, добровольно отдал Кате ключи от своей свободы, на три месяца испытательного срока. Тот утренний
Иван - лордов наследник