стук домашних туфель, удаляющийся в сторону кухни. Она оставила его стоять так — на коленях, в безмолвном ожидании своей участи, наедине со своим позором.
Прошло около десяти минут, которые показались вечностью. Тело затекло от непривычной позы, локти онемели, а колени начали ныть от тупой боли. Корпус то и дело мелко подрагивал от колоссального напряжения. Из глубины ануса продолжало давить тяжёлое основание пробки, а сердечко на конце казалось клеймом окончательного падения.
В кухонной тишине послышался глухой стук закрывающейся дверцы холодильника, а затем — приближающиеся шаги Кати. Алексей инстинктивно сжался ещё сильнее, глубже вжимаясь лбом в ладони. Сердце вновь пустилось вскачь, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Катя подошла вплотную. Алексей не видел её, но кожей чувствовал этот ледяной, пристальный взгляд, направленный на выставленный, зад. В воздухе отчётливо запахло дорогим парфюмом — тем самым «Fleur Narcotique», который он сам купил ей в дьюти-фри в прошлом году, смешанным с ароматом свежего кофе. И этот запах сейчас ассоциировался у него со страхом.
Раздался негромкий щелчок — Катя включила камеру на телефоне и, постояв немного, плавно села в кресло напротив угла, продолжая изучать его взглядом.
— Итак, раб, — её голос прозвучал абсолютно спокойно и безжалостно. — Я надеялась, что ты не придёшь. Честно была почти уверенна. Но ты выбрал другой путь. Ты доказал, что готов на мои условия, чтобы быть рядом. Теперь перейдём к правилам этого дома.
Алексей от неожиданности хотел было повернуться, но Катя моментально пресекла эту попытку жёстким выкриком:
— Стой как стоишь, сучка, и слушай молча, скотина! С этого момента твоё имя — Алёна. Никакого «Алексея» здесь больше не существует. Теперь только Алёна. Повтори то, что я сказала. Громко и чётко. Кто ты теперь?
У Алексея пересохло в горле. Слово застряло где-то в груди, отказываясь выходить наружу. Сказать это вслух означало окончательно растоптать остатки мужского «я». Мужчина, который многого в жизни добился, сейчас стоял раком перед креслом жены, не в силах разжать губы.
— Я жду, животное, — ледяной тон Кати не оставлял пространства для манёвра. — Когда по блядям ходил, был смелее? — Сзади послышался лёгкий шорох: она поудобнее перехватила телефон, продолжая снимать его позор на видео. — Или ты забыл, зачем сюда приполз?
Анальная пробка внутри напоминала о полной беспомощности, а стеклянное сердечко, выставленное на всеобщее обозрение, словно ловило блики телефонной камеры. Алексей зажмурился, глубоко втянул носом воздух и, ломая собственный голос, тихо выдавил:
— Я... я Алёна. Рабыня Алёна.
— Громче! И чётко! — приказала Катя. Он слегка вздрогнул, а кольцо пояса верности болезненно сжало плотно обхваченные яйца.
— Я рабыня Алёна, Госпожа! — уже громче и отчётливее повторил он, чувствуя, как к горлу подступает комок горького стыда, а лицо заливает пунцовая краска.
Катя ехидно усмехнулась. На видеозаписи теперь было навсегда зафиксировано его полное, добровольное признание нового статуса.
— Хорошо, — удовлетворенно произнесла она. — Ты жирная, никчёмная шлюха. Твоя жизнь теперь сильно изменится. Во всяком случае, на эти три месяца. Меня теперь ты будешь называть Госпожой, Любимой, Хозяйкой... Или как ты называл меня раньше? «Донной» — вот это мне нравится. Ты услышала, Алёна?
— Да, моя Донна.
— Нет, ты должна добавлять к своему имени обязательное оскорбление и говорить о себе в третьем лице. И никаких «я» — ты вещь! Это понятно?
— Да, моя Донна, ваша жирная, никчёмная шлюха поняла.
— Первое правило ты усвоила. Теперь сучка, слушай остальные правила твоего существования в этом доме. Раз уж твоя блядская натура не умеет контролировать животные инстинкты, контролировать их буду я. Ты будешь постоянно сидеть под замком,
Не стареют душой ветераны!