Зайдя в прихожую, он под влиянием какого-то автоматического импульса стал лихорадочно раздеваться прямо у двери, сбрасывая с себя деловой костюм. Скинув брюки и рубашку, он повернулся к большому ростовому зеркалу. Посмотрев на своё отражение, Алексей содрогнулся от жгучего, удушающего стыда: сквозь пелену позора он увидел свои опухшие, слегка посиневшие от дневного перенапряжения яйца, тугие тиски пластика и слегка стёртую, размазанную тканью надпись «раб» на лобке. Контраст между волосатыми массивными ногами в капроновой белой сетке и его крупным телом выглядел комично.
Боясь нарушить гнетущую тишину дома, неуклюже переставляя стянутые капроном ноги, он бесшумно вошёл в гостиную. На диване сидела Катя. Она держала в руке бокал вина и смотрела на него брезгливым, слегка отстранённым взглядом, в глубине которого застыла ледяная пустота. Алексей замер перед ней, смиренно опустив голову и не зная, имеет ли право издать хоть звук. В комнате повисла удушающая, звенящая тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым, прерывистым дыханием. Каждое мгновение этого молчания давило на Алексея сильнее, чем тесные тиски пластика в паху.
— Ну что, пришла, шалава? — наконец нарушила тишину Катя, и её ровный, пугающе спокойный голос заставил его внутренне сжаться. — Подойди ближе.
Алексей, не смея поднять глаз, сделал два неуклюжих шага вперёд. Капроновая сетка на бёдрах туго натянулась, а скатавшиеся в жгуты края чулок болезненно врезались в кожу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с позором. Он замер в полуметре от дивана, беззащитный, голый, с посиневшими от дневного перенапряжения яйцами, выставленными на всеобщее обозрение.
— Смотри-ка, как опухли твои бубенцы, — язвительно, со злостью процедила она, протягивая руку и бесцеремонно приподнимая пальцами край клетки. — Что, Алёна, тяжело даётся верность? Весь день, небось, о бабах думала? Хоть бы подмылась. Воняешь как блядь подзаборная. О, а надпись-то чего растёрлась? Видимо, елозила в кресле, шлюха. Поправь чулки, шалава. Нужно попробовать хной написать...
Алексей вспыхнул до корней волос. Горячая волна стыда захлестнула его, но одновременно с этим на самом дне его изломанного эго в ответ на её грубые, брезгливые слова поднялась глухая, извращённая волна возбуждения. Он начал было нелепо подтягивать съехавший чулок, как Катя провела рукой по его опухшим, налитым тяжестью яйцам, будто оценивая степень его мучений и покорности. Под этим мимолётным, почти заботливым прикосновением её ледяной взгляд на секунду дрогнул, и в глубине зелёных глаз проступила тень той прежней, любящей женщины. Её сердце, ещё не до конца выжженное, на мгновение сжалось от жалости к этому крупному, безоговорочно подчинившемуся ей мужчине.
Она немного смягчилась и убрала руку.
— Ладно, шлюшка, — уже спокойнее, без прежней ядовитой злости произнесла Катя. — Разворачивайся.
Алексей послушно развернулся к ней задом, неуклюже переставляя стянутые капроновой сеткой ноги. Но приказ Госпожи принёс ему колоссальное ментальное облегчение.
— Наклонись, — скомандовала Катя, оценивая его задницу, где утреннее слово «блядь» тоже успело размазаться под брюками. — Тут тоже всё совсем стёрлось. Жопу раздвинь. Покажи мне, сучка, как ты хочешь трахаться, — с лёгким, внезапно проснувшимся интересом произнесла она.
Катя несколько секунд молча созерцала его выбритый, беззащитный зад, сильно раздвинутый руками, после чего брезгливо откинулась на спинку дивана.
— Скоро поработаем над твоей дыркой. Иди помойся и сними его, а то сейчас яйца отвалятся, и помой хорошо, — ровным, прохладным тоном скомандовала она, сделав глоток вина. — И не вздумай дрочить, животное.
Поездка с Аней