Вечером того же дня, когда тени легли на паркет гостиной, Катя спустилась вниз. Алексей уже ждал её. Он подошел к ней и, опустившись на колени у самого края её кресла, низко склонил голову к полу и прислонил губы к ее ногам. Его голос больше не дрожал — в нем звучало глухое спокойствие сломленной вещи. Раб произнес:
— Моя Королева, моя Госпожа... Ваша шлюха сделала свой выбор.
Катя замерла. Она не шевелилась несколько бесконечных минут, и в этой звенящей тишине дома было слышно только её ровное, натужное дыхание. Алексей не видел её лица, но кожей чувствовал, как сверху на него давит волна её тяжелого, удушливого колебания.
На самом деле в этот момент её уязвленное эго не праздновало триумф. Внутри Кати шла яростная, последняя битва между угасающей женщиной и рождающейся холодной Госпожой. Она смотрела на покорное чмо у своих ног и испытывала дикую, почти невыносимую тошноту. По щеке скатилась слеза. Господи, как же сильно на дне своей истерзанной души она хотела, чтобы он прямо сейчас поднялся, встряхнул с себя все и закричал, что он мужчина, что он совершил ошибку, но не позволит больше вытирать об себя ноги и превращать в домашнее животное, даже ценой брака. Ей нужен был этот бунт, эта мужская сила — как доказательство того, что человек, за которого она выходила замуж, ещё хоть немного жив.
Но под её взглядом лежал покорный, безвольный кастрат, который сам, добровольно, умолял запереть его в клетку. И это окончательно добило её. В её зеленых глазах, где все-таки ещё тлели остатки былой боли, что-то окончательно и безвозвратно погасло, осыпавшись серым пеплом. Она поняла, что бороться больше не за что. Того, прежнего Алексея, больше не существовало в природе — он уничтожил себя изнутри, оставив вместо себя эту послушную, испуганную Алёну.
Её охватило глухое, мёртвое бессилие. Катя поняла, что, если она выгонит его сейчас, он просто пропадет, покончит с собой, сойдет с ума, окончательно потеряет человеческий облик. И она сдалась. Приняла этот уродливый, извращенный союз как единственно возможный способ сосуществования. Это была её собственная капитуляция перед реальностью, перед собой — раз уж судьба подсунула ей раба вместо мужа, она станет для него надзирателем, раз и навсегда выжегши в себе способность любить.
Она медленно, тяжело выдохнула, словно сбрасывая с себя остатки девичьих иллюзий, и её лицо окончательно превратилось в холодный, монолитный камень мраморной Богини. С какой-то безвыходностью и леденящим презрением она посмотрела на его затылок.
— Как скажешь, Алёна, — её голос прозвучал удивительно тихо, ровно, лишенный каких-либо красок, став чужим и механическим. — Раз уж тебе так удобнее... Убери там... в спальне и наведи порядок.
Да, он помнил этот день. Когда он добровольно стал тем, кем сегодня являлся. Годы добавили многие правила, все встало на свои места. С тех пор он никогда не жалел о своей участи. Он служил, и это все, что ему было нужно. Был подписан фемдом-контракт — большой, на пять страниц, с посвящением его в рабы. И хоть этот контракт не имел юридической силы, для него это был фундамент, свидетельство принадлежности, закрепление статуса вещи, помойки, раба, в котором закреплялись его обязанности, правила, ритуалы.
Раб снова подошел к отдельно стоящему срубу, дышащему ароматом нагретого дерева и хвои. Предстояло проделать колоссальный объем работы, чтобы к возвращению Донны все сияло безупречной чистотой. Он тщательно вымыл кафельный пол в помывочной, до блеска начистил смесители и обдал крутым кипятком деревянные полки в самой парной, смывая малейшие следы пыли.
Похождения молодого бисексуала