казалось, что, подставляя зад, глотая силикон, часами пресмыкаясь, мучаясь от боли в налитых яйцах, он строит мост к её прощению. Он думал, что его страдания — это плата, валюта, которую Катя принимает, чтобы сжечь боль измены. И теперь вся его изломанная вселенная рухнула в одно мгновение. Ей не было больше больно — а значит, она полностью выжгла его из своего сердца. Он для нее — только вещь, не более.
— Катя... Катенька, Госпожа, любимая, пожалуйста, не надо, я не смогу без тебя! — его голос сорвался на сиплый, почти надрывный плач. — Мне не нужна свобода! Я умру, если тебя не будет рядом... Я умоляю... Пожалуйста, дай возможность быть с тобой!
— Ты понимаешь, что я не могу в тебе видеть мужчину? — тихо, без былой злости, но с сокрушительной, мертвой трезвостью произнесла она, глядя на него. — Я женщина, которой нужна ласка, теплота, любовь... Всё то, что ты отказался мне дать. Я хочу нормального секса, нормального члена, объятий, отношений, мужчину. Ты понимаешь? Ты им теперь не можешь быть.
Он, подчиняясь неведомым инстинктам, быстро встал с дивана, скинул халат, голый тяжело упал перед ней на колени и мертвой хваткой обнял её ноги, начал их целовать, из глаз потекли слезы. Ломая остатки всякой гордости, он цеплялся за последний шанс ради права остаться в этом особняке рядом с ней.
— Пожалуйста, я умоляю, оставь меня кем хочешь — вещью, слугой, рабом, помойкой, если по-другому не можешь, только не выгоняй!
Крупный, полностью обнаженный мужчина, который когда-то был ей мужем, теперь трясся всем телом у её ног. Алексей прижимался мокрым лицом к её ногам, покрывая их быстрыми, умоляющими поцелуями. Свобода пугала его стократ сильнее, чем перспектива провести остаток дней в любой клетке. Без её воли, без её холодного контроля его существование превращалось в бессмысленную, пугающую пустыню. Он умолял не о прощении мужа — он умолял оставить его в плену, потому что только в кандалах её надменности его изломанная душа находила покой.
Катя долго смотрела на его вздрагивающую, покорную спину. Окончательно приняв этот уродливый, необратимый статус-кво, она медленно отставила бокал на журнальный столик. На её лице отразилась страшная, леденящая смесь брезгливости и глубокого разочарования.
— Ты что, совсем потерял мозги? — её голос опустился до свистящего, резкого шепота, и этот тон заставил Алексея мгновенно оцепенеть. — Я говорю, что мне нужен мужик! Не ты — с тобой всё понятно. Нормальный мужик! Я не хочу скрывать и прятаться, я могла за эти месяцы тысячу раз тебе отомстить. Но я не хочу! Поэтому уходи. Дай мне спокойно наладить свою жизнь.
В гостиной повисла тяжелая, звенящая тишина. Катя долго и молча смотрела с глубоким, леденящим презрением на то, как её некогда сильный муж умоляет её о собственной кастрации. В её зеленых глазах не осталось даже брезгливости — только бесконечная, мертвая пустота. Помолчав пару минут и созерцая этот абсолютный, пугающий ментальный распад существа у своих ног, она спокойно, безэмоционально сказала:
— Ну что ж, Леша. У тебя до вечера есть время передумать.
Она изящно поднялась с дивана, равнодушно высвободив свои ноги из его судорожного захвата, и неторопливым, уверенным шагом ушла наверх, в спальню. Дверь закрылась, оставляя Алексея раком, голым на ковре, наедине со своим позором и тиканьем напольных часов. Время пошло.
Но передумывать он не собирался. Весь этот серый, душный день он провел в гостиной, со страхом считая минуты до вечера. Его разум, окончательно выжженный чувством вины и подчинением последних месяцев, не видел другого пути. Выйти за порог этого особняка
Как мы веселимся