уверенным голосом отозвался он. — Я за тебя теперь в ответе, Света. Отец твой лежит, ты бы одна там с этим колуном пупок надорвала. А тебе ещё детей рожать... я тебе на что? Руки вроде из правильного места растут.
Светлана ничего не ответила, но пальцы её крепче сжали его руку, а на губах заиграла тихая, счастливая улыбка.
В нагрудном кармане Ивана лежал смартфон. Анжела через динамик не произносила ни звука, но Иван чувствовал её незримое присутствие — словно их невидимый штурман вел эту машину по сложной жизненной трассе, прокладывая маршрут сквозь туман и ухабы в новую, общую для них реальность.
Деревня встретила их запахом печного дыма, лаем дворовых собак и шуршанием опавших листьев по заброшенным палисадникам. Дом родителей Светланы — крепкая бревенчатая избушка с резными наличниками — стоял почти у самого леса. Когда они заглушили мотор и вышли во двор, из крыльца тут же показалась встревоженная мама Светы — круглолицая женщина в пуховом платке. А у поленницы, аккуратно уложенной под навесом, чернела та самая гора неколотых березовых чурбаков.
— Светочка! Доченька приехала... Ой, а это кто с тобой? — всплеснула руками женщина, с удивлением глядя на невысокого паренька в клетчатой рубашке и куртке, который уверенно шел рядом с её дочерью.
Светлана подошла к матери, возвышаясь над нею больше чем на голову легко обняла её за плечи и, бросив на Ивана теплый, сияющий взгляд, громко и отчетливо произнесла:
— Мам, знакомься. Это Иван. Мой парень. И он приехал помочь нам с дровами.
Иван улыбнулся, снимая перчатки и уверенным шагом направляясь к тяжелому ржавому колуну, стоявшему у поленницы. Жизнь определенно налаживалась.
Отказаться от материнского «Сначала за стол, а уж потом железяками махать!» у Ивана не было ни единого шанса. Мама Светланы, Валентина Петровна, мгновенно увлекла гостя в дом, где вкусно пахло печным дымом, топленым маслом и свежеиспеченными блинами.
В светлице, на широкой деревянной кровать, обложенный подушками, полулежал отец Светы — Степан Егорович. Суровый, седеющий мужчина с широкой грудью и мозолистыми руками лесоруба. По его морщинистому лбу было видно, как тяжело ему дается эта неподвижность из-за проклятого радикулита.
— Ситцевый ты парень, Иван... — прогудел Егорович, разглядывая гостя из-под кустистых бровей и пожимая его ладонь своей тяжелой граблей. — Света про тебя ни словом не заикалась, а тут — на тебе, среди недели, с гаечным ключом за пазухой и колуном наперевес. Спасибо, что сорвался. Век не забуду.
— Да ладно вам, Степан Егорович, дело-то житейское, — смущенно ответил Иван, уплетая горячий блин с домашним малиновым вареньем.
Светлана, стоявшая у косяка, смотрела на них с той особенной, тихой гордостью, которая бывает только у женщин, когда их мужчина с ходу находил общий язык с отцом. А потом начался настоящий рабочий ад.
Двор встретил Ивана хрустящим морозцем и горой сырых березовых чурбаков — тяжелых, витковатых, не поддающихся с первого удара. Иван снял куртку, оставшись в одной клетчатой рубашке и плотной майке. Взяв в руки старый тяжелый колун с гладким, отполированным до блеска топорищем, он замахнулся и нанес первый звонкий удар. Свежий березовый сок и треск разлетающейся древесины огласили тихий деревенский двор.
После пятидесятого чурбака мышцы спины и плеч начали наливаться свинцом. Иван остановился перевести дух, вытирая пот со лба рукавом. Он достал из кармана куртки, висевшей на заборе, смартфон, повернул его экраном к себе и оперся на топорище.
— Ну как тебе моя аэробная нагрузка, ассистент? — тихо, тяжело дыша, спросил Иван.
На экране появилась Анжела. В своей уютной голубой рубашке, с локонами, спадающими на плечи, она наблюдала за ним через камеру
Унижение в День Рождения