шептала слова любви, которые Марина никогда не произносила.
В четверг Марина входила к нему без стука, уже готовая, уже возбуждённая. Её секс был быстрым, жёстким, эффективным. Она любила доминировать, любила, когда он лежит на спине, а она сверху контролирует каждый сантиметр его тела. Она могла приказать ему лизать её до оргазма, а потом не давать кончить ему самому, оставляя его на грани безумия. Иногда она привязывала его наручниками к изголовью кровати. Он лежал обнажённый, его член стоял колом, пульсируя от возбуждения и предвкушения боли. Марина медленно снимала с себя одежду, её глаза сверкали в полумраке комнаты. Она взяла со столика тонкий кожаный ремешок, провела им по его груди, по животу, чуть коснувшись чувствительной головки.
– Сегодня ты будешь слушаться безоговорочно, – прошептала она, и её голос звучал как скользящий по льду нож. – Иначе я скажу Лизе, что ты вчера умолял меня о большем, чем она тебе даёт.
Это была ложь. Но отчаяние и животный страх быть разоблачённым перед Лизой заставили его сглотнуть ком и кивнуть. Он согласился на всё. На унижения, на боль, на ту странную смесь отвращения и невероятного возбуждения, которую только Марина могла вызвать.
Она села на его лицо, зажав его нос и рот между своими влажными, бритой лобком губами. Он задыхался, его язык работал автоматически, вылизывая её до дрожи в ногах. Потом она соскользнула вниз и взяла его в себя, резко и глубоко, не давая опомниться. Она скакала на нём, как на пленнике, её ногти впивались в его грудь, оставляя красные полосы. Он кончил быстро, с тихим стоном поражения, но она не остановилась, продолжая тереться о его уже мягкий член, добиваясь своего собственного, тихого и жёсткого оргазма.
После она отстегнула наручники, повернулась к нему спиной и сказала:– Убери за собой. И проветри комнату. От тебя пахнет ею.
«Ею» было Лизой. Слова жгли, как раскалённое железо. Он сидел на краю кровати, глядя, как Марина натягивает свой шелковый халат и выходит, не оглядываясь. В комнате пахло сексом, дорогими духами и… правдой. Правдой, от которой некуда было деться.
Воскресенье, день «отдыха», был самым тяжёлым. Он метался по квартире, как призрак, пытаясь избежать обеих. Марина заперлась у себя с работой. Лиза пыталась заговорить, но, видя его потухший взгляд, отступала, обиженная. Он чувствовал себя разорванным надвое: его тело жаждало их обеих с неприличной, постыдной силой, а душа — если она ещё оставалась — умирала от стыда и безысходности.
Именно в одно такое воскресенье, когда Марина уехала на внеурочное совещание, Лиза застала его на кухне. Он пил воду прямо из бутылки, глядя в окно на серое небо.
– Мы не можем так больше, – тихо сказала она, облокотившись о дверной косяк. Она была в его большой футболке, под которой, он знал, ничего нет.
– Я знаю, – ответил он, не оборачиваясь.
– Я имею в виду… мы с тобой. Я не могу видеть, как она… пользуется тобой. Как вещью.
– А ты не пользуешься? – горько спросил он, наконец повернувшись к ней.
Лиза вздрогнула, как от удара. Глаза её наполнились слезами.
– Я люблю тебя, Саша. По-настоящему. Не как игрушку. Не как… раба. Я хочу быть с тобой. Как нормальная женщина с мужчиной.
Он видел её искренность. Она светилась в каждом её слове, в дрожи губ, в том, как её пальцы сжимали край футболки. И в этот момент что-то в нём надломилось. Не сдалось, а именно надломилось, открыв путь холодному, ясному решению. Он устал быть марионеткой. Устал от графиков, от приказов, от вечной грызни и запаха греха,
Академия Послушания (продолжение)