инструменты. Марина не вышла проводить. Она заперлась в своей комнате. Когда дверь их старой квартиры закрылась за ними в последний раз, Саша почувствовал не облегчение, а пустоту. Громадную, зияющую пустоту, смешанную со страхом.
Первые месяцы были адом. Они сняли крошечную однокомнатную квартиру на дальнем конце города, в панельной девятиэтажке с вечно забитым лифтом. Деньги Саши на стройке уходили на аренду, еду и оплату курсов Лизы. Она действительно устроилась на удалёнку, писала статьи за копейки, но это были их копейки. Они экономили на всём: гречка вместо мяса, отказ от кафе и кино, одежда из секонд-хенда.
Саша приходил домой вымазанный в грязи, с ноющей спиной и мозолями на руках. Лиза встречала его у плиты, в старых домашних штанах, но с улыбкой. Они почти не занимались сексом первые недели — слишком выматывала борьба за выживание, слишком давил груз свободы, оказавшийся тяжёлым, как бетонная плита.
Но однажды вечером, когда он сидел на единственном табурете на кухне и пытался починить протекающий кран, Лиза подошла сзади, обняла его и прижалась щекой к его потной спине.
– Я люблю тебя, – прошептала она. – Знаешь, за что больше всего?
– За что? – он перестал ковырять гаечным ключом.
– За то, что теперь, когда ты приходишь домой, ты пахнешь не её духами. Ты пахнешь собой. Нашим домом.
Он отложил ключ, повернулся и притянул её к себе. Поцелуй был соляным от её слёз и горьковатым от его усталости, но он был настоящим. Они медленно, помогая друг другу, разделись прямо на холодном кафельном полу кухни. Это не было страстным наскоком, как с Мариной, или нежным отчаянием, как в прошлой жизни. Это было медленное, бережное узнавание заново. Он целовал её мозолистые от клавиатуры пальцы, она — ссадины на его плечах от переноса балок. Он вошёл в неё, глядя ей в глаза, и они двигались неспешно, глубоко, как будто впервые, и в то же время как старые супруги, знающие каждую тайну тела другого. Он кончил в неё, и на этот раз не было ужаса, только тихое, усталое принятие и странное чувство правильности. Они легли на расстеленный на полу старый плед и заснули, сплетённые в один клубок, под мерный звук капающей из крана воды.
Постепенно жизнь налаживалась. Сашу заметил прораб — парень был сообразительным и трудолюбивым. Его перевели с черновых работ на монтаж электропроводки, повысили зарплату. Он поступил на вечернее отделение техникума. Лиза начала получать более серьёзные заказы, её тексты хвалили. Они купили себе небольшой диван вместо табуретов, потом телевизор с повреждённым экраном за полцены.
Они почти не говорили о Марине. Как будто вырезали её из своей жизни скальпелем, оставив только бледный, ноющий шрам. Иногда ночью Саша просыпался от того, что Лиза вскрикивала во сне. Он прижимал её к себе, шептал, что всё в порядке, что они вместе, и она, не просыпаясь, обвивала его руками и затихала.
Прошло почти полтора года с их побега. Саша получил повышение, стал бригадиром небольшой монтажной бригады. Зарплата позволяла подумывать уже не о съёмной однушке, а о собственной, пусть и в ипотеку. Лиза бросила удалёнку и устроилась в местную редакцию, её взяли на испытательный срок.
Именно тогда, в обычный субботний вечер, когда они вдвоем красили стены в их съёмной квартире (хозяйка разрешила в обмен на скидку), в дверь постучали.
Лиза, вымазанная в белой краске, как привидение, пошла открывать. Саша услышал её сдавленное «А…» и вышел в прихожую.
На пороге стояла Марина. Она выглядела… не старше, но иначе. Не было безупречного костюма, идеального макияжа. Она была в простых джинсах и ветровке,
Димочкина клизма