на одну ночь приехал внук. Мы знали о нём раньше, чем увидели: старуха два дня ловила Асю на лестнице, показывала в телефоне фотографию и повторяла «Бенце, Бенце» и ещё одно слово. Ася нашла его потом в словаре: «орос», русский. Внук учил русский в Будапеште. На станцию брали переводчиков и платили им больше, чем инженерам.
Мы столкнулись с ним в субботу, на лестнице. Мы поднимались из «Лидла», он спускался к машине за сумкой: высокий, в очках, лет двадцати, в куртке с подвёрнутым внутрь воротником. Он прижался к перилам, пропуская нас, и сказал старательно, как на экзамене:
— Добрый вечер. Я есть внук.
Ася остановилась на ступеньку выше него. Так их лица оказались почти вровень.
— Я внук, — сказала она. — «Есть» не надо. По-русски «есть» — это кушать.
Он покраснел сразу, от шеи вверх. Повторил: «Я внук», — и смотрел при этом не в глаза ей, а на губы, как смотрят на учительницу, когда повторяют за ней.
— Хорошо. Теперь вы меня. Одно слово. — Ася подумала и показала руками: держит пустую тарелку и протягивает её вперёд. — Когда вкусно, а уже кончилось. И хочется, чтобы положили.
— Még, — сказал он.
— Мэг?
— Még. — Он поправил очки. — Ещё.
— Még, — повторила Ася. Потом ещё раз, медленнее, пробуя на губах, пока не вышло чисто, и каждый раз смотрела ему в лицо, проверяя. Он кивал и сглатывал.
Я стоял двумя ступеньками ниже с пакетами и видел её лицо и его шею. Зачем ей это слово, я не понял.
Вечером за стеной со скрипом разложили диван. Телевизор у венгерки в ту ночь не бормотал: там кто-то ворочался и один раз засмеялся в телефон молодым голосом.
Ночью Ася спросила меня в темноте:
— А ты бы что написал? Одну вещь, которую знаешь только ты.
Я долго думал. За стеной скрипнул диван: там тоже не спали.
— Что ты ставишь пятку мне на щиколотку, когда засыпаешь, — сказал я. — Каждую ночь, сколько я с тобой сплю. Даже когда злишься.
— Это не считается, — сказала Ася. — Это узнает любой, кто со мной переспит. За одну ночь.
— Любой, — повторил я.
— Любой. — Она нашла в темноте мою щиколотку пяткой.
Я не ответил. Она перевернулась, села на меня верхом, прямо так, через одеяло, потом откинула одеяло и стянула с меня трусы. Член уже стоял. Она опустилась на него медленно, до конца, и замерла, упираясь руками мне в грудь.
С сентября она каждую ночь говорила в этот момент «тихо, соседка». Я ждал. Она не сказала. Она наклонилась вперёд, упёрлась ладонями в изголовье над моей головой и поднялась на мне, почти до конца, и опустилась. Изголовье стукнуло в стену. Она его не придержала.
— Még, — сказала она.
Не шёпотом. Чисто, без акцента, как выучила на лестнице. И не мне.
Я понял, зачем ей было слово.
Первым делом я хотел закрыть ей рот ладонью. Вместо этого взял её за бёдра и стал насаживать на себя, снизу, сильно, так, чтобы изголовье било в стену. Она смотрела на меня сверху, в темноте, и глаза у неё блестели. Когда я сбился и замедлился, она сказала это снова, громче, в стену. Потом ещё. Потом слово кончилось, и остался один звук, долгий, на выдохе, и она села на меня до упора и кончила, сжимаясь частыми короткими, и не зажала себе рот.
Я кончил в неё следом, держа её за бёдра, и тоже не молчал.
За стеной было тихо. Диван не скрипел. Там лежали и слушали, как у нас стихает.
История одного приключения.