слышалась знакомая сталь. — Я рада, что вы пришли. У меня есть для вас нечто особенное. Думаю, вам понравится.
Мы переглянулись — Ливия, Клавдия, Сервилия и я. Меня охватило знакомое предвкушение. Я знала, что Корнелия не стала бы звать нас просто так — она всегда придумывала нечто такое, от чего сердце начинало колотиться, а кровь горячела.
Она повела нас через перистиль: колонны обрамляли внутренний двор, среди кустов жасмина тихо журчал фонтан. Мы прошли мимо нескольких дверей, скрытых тяжёлыми портьерами. Воздух становился прохладнее, запах роз сменялся запахом камня и ладана. Коридоры сужались, свет мерк, и я чувствовала, как мы уходили всё глубже, в самую сердцевину этого огромного дома.
Корнелия остановилась у массивной деревянной двери, украшенной бронзовыми вставками. Она приоткрыла её, пропуская нас внутрь, и мы оказались в небольшом тёмном помещении, откуда узкий проход вёл к главному залу. Вдоль стен висели тяжёлые шторы из тёмно-красного шёлка, и сквозь них пробивался свет, рисуя длинные полосы на каменном полу. Пахло нагретым маслом, вином и чем-то ещё — сладким, густым, почти осязаемым.
Корнелия повернулась к нам и приложила палец к губам. В полутьме блеснули её глаза. На губах играла знакомая, почти хищная улыбка. Мы затаили дыхание, и она осторожно отодвинула край шторы, делая нам знак подойти ближе.
Я прильнула к щели. Сердце колотилось где-то в горле. За шторами открывался большой зал — роскошный, освещённый десятками масляных ламп, которые висели на серебряных цепях под сводами. Мраморные колонны поднимались вверх, украшенные золотым орнаментом, и между ними были расставлены широкие ложа, покрытые мехами и шёлком. В центре зала находился небольшой фонтан, и журчание воды смешивалось с приглушёнными голосами, доносившимися от лож.
На ложах расположились трое мужчин. Двоих я узнала сразу, третий показался знакомым.
Первый был братом Корнелии. Видела его и на Форуме, и в театре, и на улицах Рима. Он всегда привлекал внимание своей красотой, и я понимала почему. Его звали Публий Корнелий. Ему было двадцать пять лет, и в Риме его считали одним из самых красивых молодых патрициев. Его тёмные, почти чёрные волосы падали на плечи тяжёлыми, слегка вьющимися прядями, обрамляя лицо с чёткими, почти скульптурными чертами: высокие скулы, тонкий прямой нос, чувственные губы, сейчас чуть приоткрытые. Его глаза, тёмно-карие, почти янтарные, были полузакрыты, но я видела, как они блестели в свете ламп. Его тело было мускулистым, но не грубым — широкие плечи, рельефная грудь с тёмными сосками, потемневшими от возбуждения, плоский живот с едва заметными контурами мышц, узкая талия и длинные, сильные ноги. Его член был длинным, прямым, с розоватой, блестящей головкой, которая пульсировала от слюны рабыни. На его левом бедре я заметила старый, белый шрам — след от меча или, возможно, от дикого зверя на охоте. Он лежал, откинувшись на подушки, и его тело было расслабленным, но я видела, как его пальцы сжимались в кулаки, когда рабыня сосала его.
Второй был женихом Ливии. Я знала его в лицо и никогда не думала, что буду рассматривать его так близко. Звали его Марк Антоний Сервий. Ему было двадцать четыре. Он был сыном сенатора Сервия, и его красота была холодной, почти ледяной — той аристократической красотой, которая сразу выдаёт его происхождение. Его золотистые волосы были коротко стрижены и блестели в свете ламп, а его глаза цвета морской волны смотрели на мир с ленивым, надменным спокойствием. Его лицо было правильным, как у греческой статуи, — чёткая линия челюсти, прямой нос, полные губы, которые сейчас были сжаты в лёгкой усмешке. Его тело было стройным, с длинными ногами и
из эротической классики или ненаписанная эротика . Гардемарины. продолжение.