выше грека — и по гриве рыжих, как медь, волос, которые падали на плечи тяжёлыми прядями. Лицо у него широкое, с резкими скулами и бледной, почти белой кожей, покрытой редкими веснушками на переносице. Глаза у него зелёные, как море в бурю, и в них не было покорности, свойственной многим рабам, — только холодная, выжидающая настороженность дикого зверя, который научился не рычать, но ещё не был сломлен. Он шире в плечах, чем грек, тело у него мощное, по-варварски грубое: широкая грудь, покрытая светлым пушком, рельефные мышцы, которые вздувались при каждом движении, плоский живот и бёдра, привыкшие держать седло и носить тяжёлые доспехи. На левом плече у него был шрам — широкий, белесый, как от удара мечом. Живот у него был гладким, и всем своим обликом он напоминал языческого бога, вырезанного из северного дуба. Его член толстый, длинный, уже полностью напряжён, с тёмной, тяжёлой головкой, и я заметила, что он слегка изогнут, как лук. Он не смотрел на нас — или смотрел сквозь нас, как смотрят рабы, когда хотят сохранить остаток гордости. Но видела, как дрожала жилка у него на шее, как были сжаты его челюсти — он не был спокоен, он ждал, и в этом ожидании было что-то звериное, голодное, от чего по спине пробегал холодок.
Третий выглядел почти юношей, хотя ему тоже было около двадцати пяти. У него были самые мягкие черты — почти женственное лицо, пухлые губы, огромные тёмно-карие глаза с длинными ресницами, которые делали его похожим на растерянного юношу, хотя во взгляде уже угадывался опыт. Волосы у него тёмно-русые, волнистые, падали на плечи, и тело у него не такое мощное, как у галла, но гибкое, изящное, как у танцовщика. Кожа у него гладкая, тёплого медового оттенка, и на груди совсем не было волос — только гладкая, золотистая поверхность, по которой хотелось провести пальцами. Его член был полувозбуждён, средней длины, с аккуратной головкой, и заметила, что он — единственный из троих — не прятал взгляда. Он смотрел прямо на меня, и в его глазах читала вопрос: «Ну что, госпожа, я тебе нравлюсь?»
Все трое стояли в ряд, и у меня пересохло во рту. Никогда не видела обнажённых мужчин — не так, чтобы рассматривать, разглядывать детали, сравнивать. Конечно, видела статуи в садах отца, но статуи — это холодный мрамор. А это — живое, тёплое, дышащее, с пульсирующей кровью под кожей, с запахом пота и масла, который смешивался с розами виллы.
Сжимала пальцами край ложа, чувствуя, как набухала моя собственная плоть, как отзывалось тело на то, что я видела. Тот же самый жар, что чувствовала по ночам с деревяшкой в руках, — теперь он разливался внутри, горячий, влажный, неудержимый.
Ливия наклонилась ко мне и шепнула:
— Ну что, сестрёнка? Как тебе наши игрушки?
Не могла оторвать взгляда от галла, от его твёрдого члена, который уже полностью проснулся и слегка подрагивал, и чувствовала, как моё собственное тело отзывалось на это — влажным, тянущим желанием.
— Они... — начала я, но голос сорвался. Прокашлялась и продолжила, стараясь говорить твёрже: — Они красивые.
Клавдия рассмеялась, откидываясь на подушки, и поманила грека к себе пальцем. Тот подошёл, опустился на колени перед ней и поцеловал её ступню, не отрывая взгляда от её лица.
— Это Эвтих, — сказала Клавдия, проводя рукой по его светлым волосам. — Грек из Сиракуз. Он умеет такое, что у тебя голова пойдёт кругом, поверь мне.
— А это Турн, — добавила Корнелия, кивая на галла, который стоял неподвижно, сложив руки за
Глава 10. Тетрадь Ани