спиной. — Мой любимчик. Только с ним надо осторожно — он горячий и иногда забывает, что он раб. Но когда он повинуется, он несравненен.
Сердце колотилось, и не знала, куда смотреть — на лицо Турна, на его руки, на его возбуждённый член, который казался огромным. Перевела взгляд на третьего — того, с удивительно моложавым лицом, — и тот улыбнулся мне открыто, почти по-мальчишески.
— А это Филипп, — сказала Сервилия, поднимая руку. — Мой. Он ещё молод, но учится быстро. И он очень нежный, если ты попросишь.
Филипп сделал шаг вперёд и опустился на колени передо мной, касаясь рукой края моей туники. Чувствовала его дыхание — горячее, чуть слышное, пахнувшее вином и мятой. Он смотрел на меня снизу вверх, и его длинные ресницы отбрасывали тени на скулы.
— Госпожа, — сказал он, и голос у него был низкий, с хрипотцой, не соответствовавшей его моложавому лицу. — Я могу сделать вам приятно.
Замерла. Не знала, что сказать, что сделать. Подняла глаза на Ливию, и та, встретив мой взгляд, медленно улыбнулась:
— Всё в твоих руках, сестрёнка. Ты можешь выбрать любого. Или всех троих.
Смотрела на них — на грека с голубыми глазами, на галла с рыжей гривой, на молодого мужчину с мягкими чертами лица — и чувствовала, как внутри меня разгорается тот самый огонь, который я тушила деревяшкой каждую ночь. Только теперь он стал огромным, жарким, почти невыносимым.
Сидела на краю ложа, и мне казалось, что я перестала дышать. Воздух в триклинии стал густым, тёплым, пропитанным запахами — масла, которое горело в лампадах, роз, что были вплетены в венки на стенах, терпкого вина, разлитого по чашам, и ещё чего-то, что я не могла назвать. Чего-то живого, звериного, что исходило от тел, от их пота, от их дыхания. Чувствовала этот запах каждой клеткой, он проникал в лёгкие, оседал на языке, смешивался с моим собственным возбуждением, которое пульсировало где-то глубоко внутри, как второй сердечный ритм.
Ливия сидела на ложе напротив, откинувшись на подушки. Смотрела на неё и видела её впервые — не как сестру, не как подругу, а как женщину, которая знала то, чего не знала я. Её кожа в свете масляных ламп казалась золотой, тёплой, как мёд, и она блестела от лёгкой испарины. Волосы выбились из причёски, падали на плечи влажными прядями, и заметила, как одна из них прилипла к её шее.
Сквозь полупрозрачную ткань её туники видела её грудь — высокую, полную, с тёмными сосками, которые уже затвердели и отчётливо проступали сквозь тонкий шёлк. Каждое её дыхание заставляло ткань натягиваться, и видела, как грудь поднималась и опускалась, как соски слегка подрагивали, касаясь ткани. И это не казалось мне постыдным — это казалось мне прекрасным и пугающим одновременно. Видела, как она дышала, как её живот поднимался и опускался, как её бёдра были слегка раздвинуты, и чувствовала, как мой взгляд скользил вниз, к тому месту, которое она скоро откроет, которое я скоро увижу, и от этой мысли у меня перехватывало дыхание.
Её руки, расслабленно лежавшие на подушках, казались такими же уверенными, как и вся она. Заметила, как её пальцы слегка касались края туники, как она лениво поправляла складку, открывая ещё больше своей кожи — ключицы, плечо, край груди, который почти полностью был виден сквозь тонкую ткань. Она не пряталась, не стеснялась — она позволяла мне смотреть, изучать, учиться. И смотрела, чувствуя, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с восхищением и волнением.
Она подозвала Эвтиха. Он подошёл почти бесшумно, но мне казалось, что мраморный пол отзывается
Не берите жен на охоту, мужики - все испортят