Хороша, — тихо сказала она, отпуская меня и откидываясь на подушки. — У тебя тёплые глаза, но в них уже есть огонь. Ты давно готова, верно? Просто ждала, когда тебя позовут?
Молчала, но чувствовала, как от этих слов по спине пробегает дрожь.
— Садись, — сказала Сервилия, похлопывая по краю своего ложа. — Не бойся. Мы кусаемся только по просьбе.
Сервилия рассмеялась тихо, с гортанной хрипотцой. Я поняла, что она шутит, хотя в шутке была доля правды. Села рядом с Сервилией, чувствуя тепло её тела. Ливия заняла место рядом с Клавдией, которая уже тянулась к кувшину с вином.
— Девушки, — сказала Клавдия, разливая вино в чаши, — позвольте мне предложить тост за нашу новую сестру. За Валерию, которая наконец решилась перешагнуть через порог, за которым начинается настоящая жизнь.
Корнелия медленно отошла от колонны и села на край ложа напротив меня, скрестив ноги и обхватив колени руками. Взгляд её был прикован ко мне с той же изучающей серьёзностью, но теперь в нём проскальзывало что-то, похожее на одобрение.
— Ты знаешь, зачем мы здесь? — спросила Корнелия низким, мягким голосом.
Сглотнула. Чаша с вином в руках дрожала, но я старалась взять себя в руки.
— Да, — сказала я почти шёпотом. — Знаю.
— Скажи вслух, — настаивала Корнелия. — Для себя. Чтобы ты слышала свои слова.
Оглядела их всех — Ливию, Клавдию, Сервилию, Корнелию. Четыре пары глаз смотрели на меня с терпением и ожиданием. Сделала глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по горлу, и сказала громче, отчётливее:
— Я пришла, чтобы научиться получать удовольствие. Чтобы быть свободной. Чтобы познать себя... и других.
На мгновение все замолчали. Потом Клавдия медленно улыбнулась и подняла чашу.
— Тогда пей. И мы начнём.
Клавдия кивнула рабыне, которая бесшумно подливала вино. Та поняла без слов — опустила глаза и выскользнула из триклиния, задвинув за собой тяжёлую портьеру.
В триклинии стало тихо. Слышала только журчание фонтана за стеной и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Ливия коснулась моего запястья — лёгкое, успокаивающее прикосновение, но я всё равно напряглась, чувствуя, как внизу живота разливается предвкушение, смешанное с паникой.
Портьера дрогнула, впустив прохладу коридора. Вошли трое.
Они ступали босиком, почти неслышно, и я невольно задержала дыхание. Первое, что заметила, — их тела. Совершенные тела, созданные не для войны, а для услаждения глаз. Они все были одного возраста — лет двадцати пяти, не старше, — но каждый по-своему красив, и каждый привносил в комнату что-то особенное.
Первый — грек, это было видно по его тонкому лицу, по чётким линиям скул и по тому, как он держал голову. Светлые волосы, коротко стриженные, чуть вились на висках, и глаза у него были ярко-голубые, почти прозрачные, как небо над морем. Он улыбался краем губ — не робко, не вызывающе, а так, как улыбаются мужчины, знающие свою цену. Его тело — гибкое, сухое, но мускулистое. Кожа бледная, с едва заметным загаром, подтянутая, с рельефными ключицами и грудью, очерченной как у статуи. Грудь гладкая, без волос, а дальше — вниз, к узкой талии, — взгляд скользил сам собой. Член у него покоился спокойно, но уже набухал, заметно длинный, с розоватой головкой, чуть приоткрытой, как бутон. Бёдра у него стройные, ноги длинные, мускулистые, как у бегуна. Он не скрывал себя, не прикрывался руками — он стоял перед нами обнажённый, как статуя, привезённая из Эллады. На правом плече у него была тонкая татуировка — несколько переплетённых змей.
Второй — совсем иной. Галл, это сразу было видно по его росту — он почти на голову
Девочка с нета