нещадно. В автобусе было душно, люди молчали и смотрели в телефоны. Я сел у окна и уставился на мелькающие гаражи и заборы. В голове всё ещё крутилось одно и то же: «а вдруг правда» и «какого хера я еду».
Автобус дополз до конечной. Я вышел и сразу попал в дачную тишину. Пыль поднималась под ногами, где-то далеко лаяла собака, воздух пах прогретой травой и чем-то жареным. Я не помнил точно, на какой улице была дача Серёги. Мы были тут пару лет назад — тогда ещё все вместе. Бухали до потери пульса. Меня тогда так развезло, что я блевал за сараем, а Серёга ржал и говорил, что я слабак. Сейчас от этого воспоминания стало противно.
Я пошёл наугад. Улицы были похожи одна на другую: низкие заборы, покосившиеся калитки, где-то стояли старые «Жигули» под навесом. Я шёл и пытался зацепиться глазами хоть за что-нибудь знакомое.
Где-то через полчаса услышал музыку. Глухую, басовитую. Потом — смех. Мужской, громкий. И запах шашлыка. Я свернул на следующую улицу и почти сразу увидел знакомый дом. Тот самый. Калитка была приоткрыта.
Я остановился метрах в десяти. Сердце колотилось глупо и сильно. Можно было развернуться и уйти. Сказать себе, что ошибся адресом, что Макс несёт чушь, что мать реально у тёти Любы. Но ноги уже сами шли вперёд.
За забором слышались голоса. Кто-то громко сказал «ну нахуй», кто-то засмеялся. Пахло дымом, мясом и чем-то сладким. Я подошёл к калитке и заглянул.
Двор был как я помнил, только более заросший. Посредине стоял мангал, рядом — старый невысокий столик, накрытый газетами и уставленный пивными бутылками, и картонными тарелками с едой. Несколько пластиковых стульев вокруг. И люди.
Двое парней, которых я видел во дворе пару раз, но имён почти не помнил. И Серёга. Он стоял у мангала с щипцами, что-то переворачивал. Рядом на стуле сидела она.
Мать.
В ярком платье, с макияжем, которого я у неё почти не видел. Волосы распущены. Она держала в руке пластиковый стакан и улыбалась — легко, открыто, совсем не так, как дома.
Я стоял за калиткой и не мог сделать шаг. Всё внутри сжалось в один тугой ком. Хотелось одновременно заорать и просто развернуться и уйти, будто я ничего не видел. Но уже было поздно. Один из парней заметил меня и кивнул Серёге. Тот обернулся, прищурился, потом широко ухмыльнулся.
— О, Диман припёрся! Заходи, не торчи там.
Мать повернула голову. Улыбка на секунду дрогнула, но почти сразу вернулась — только стала чуть другой.
— Дима? Ты как здесь?
Я переступил порог калитки. Ноги были ватные. Солнце било в глаза, и на мгновение всё вокруг стало слишком ярким и ненастоящим.
Она смотрела на меня пару секунд молча. Улыбка так и осталась на лице, но глаза стали другими — чуть шире, чуть внимательнее. Как будто она быстро что-то прикидывала в голове.
Потом она мягко поставила стакан на стол, вытерла пальцы о край газеты, выстилающей столик. Подошла ближе. Платье было коротким, ярким, совсем не похожим на то, в чём она обычно ходила. На шее блестели тонкие цепочки, на запястье — несколько браслетов. Я раньше почти не видел её такой.
— Дим, — повторила она уже тише, и в голосе появилась та самая материнская интонация, которую я знал с детства. — Ты чего приехал? Я же сказала, что к подруге...
Она остановилась в паре шагов. Не обняла, не потрепала по волосам, как обычно. Просто стояла и смотрела. Щёки у неё были розовые — то ли от солнца, то ли от выпитого. Губы чуть блестели.
Яблоко от яблони