Когда зрение вернулось, она уже была на коленях. Прямо на траве, между стульями. Платье спущено до пояса. Грудь голая. Высокий стоял перед ней, держал её за волосы. Она взяла его член в рот — глубоко, привычно, без всякой неловкости. Сбоку стоял длинноволосый, и она дрочила ему одной рукой, не отрываясь от первого.
Я смотрел и не мог моргнуть. В голове было пусто и звонко. Мысль «это мать» ещё пыталась вспыхнуть, но сразу гасла, будто её заливало той же мутной жидкостью, что я пил.
Серёга стоял чуть сбоку и снимал футболку. Потом подошёл, встал с другой стороны и положил ладонь ей на затылок, направляя. Она послушно переключилась на него. Взяла глубже. Слюна блестела на подбородке.
Кто-то из парней засмеялся хрипло:
— Смотри, как берёт...
Я сидел в кресле и чувствовал, как лицо деревенеет. Внутри уже не было злости. Осталось только тяжёлое, тупое унижение — как будто меня самого раздели и выставили на середину двора. И одновременно — странное отстранение. Как будто это происходит не со мной. И не с ней.
Провал.
Следующая вспышка — она уже на четвереньках. Платье совсем снято, лежит комком рядом. Высокий вошёл в неё сзади, резко, до самого конца. Она выдохнула громко, почти простонала. Длинноволосый сел перед ней на корточки и снова заставил взять в рот. Серёга стоял рядом и дрочил, глядя на это.
Я видел её лицо. Щёки красные, глаза закрыты, рот занят. Иногда она стонала прямо на член, и звук выходил глухой, влажный. Волосы прилипли к вискам.
Я пытался найти в этом лице хоть что-то знакомое — ту женщину, которая утром оставляла записки на столе и спрашивала, поел ли я. Но знакомого не осталось. Была просто голая женщина, которую трахают трое парней во дворе, пока я сижу в двух метрах и не могу пошевелиться.
Провал.
Когда я снова смог сфокусироваться, её уже положили на спину. Кто-то кинул на траву старую скатерть. Она лежала с широко разведёнными ногами. Высокий между ними, держал её под колени и двигался быстро, размашисто. Грудь тряслась. Она стонала уже громче, не сдерживаясь. Руки лежали над головой, пальцы вцепились в траву.
Серёга сел ей на грудь и сунул член в рот. Она приняла. Длинноволосый стоял сбоку и ждал своей очереди, медленно дроча.
Я слышал мокрые звуки. Слышал, как она всхлипывает на каждом толчке. Слышал, как парни коротко переговариваются — «держи», «глубже», «вот так».
Внутри меня уже ничего не осталось. Только гул. И ощущение, что я тоже голый, только по-другому. Что меня тоже сейчас используют — просто тем, что заставляют это смотреть.
Я закрыл глаза. Но картинка всё равно осталась под веками.
Я открыл глаза снова — уже не помню, через сколько. Солнце сдвинулось, тени стали длиннее. Голова была тяжёлая, как будто наполненная мокрой ватой. Звуки доходили глухо: влажные шлепки, короткий мужской смех, её прерывистое дыхание.
Она уже была в другой позе. Сидела верхом на длинноволосом, который полулежал на той же скатерти. Двигалась сама — медленно, глубоко, с закрытыми глазами. Руки упирались ему в грудь. Высокий стоял сзади на коленях, держал её за бёдра и входил следом. Она всхлипнула, когда он прошёл до конца, но не остановилась. Только сильнее выгнулась.
Серёга стоял рядом, держал её за волосы и трахал в рот. Глубоко, ритмично. Слюна стекала ей на грудь, смешиваясь с потом. Иногда он вынимал, давал вдохнуть, и снова засовывал. Она принимала всё — жадно, без сопротивления, будто это было единственное, что сейчас имело значение.
Я сидел и смотрел. Уже не пытался отвести взгляд. Мысль «это моя мать» вспыхивала где-то на краю сознания
Глава семьи (часть 3)