она растерялась. Правда растерялась. Как будто не ожидала, что я реально могу здесь оказаться. Но почти сразу это выражение сгладилось. Она улыбнулась шире, кивнула в сторону стола.
— Ну раз приехал — проходи. Не стой как чужой. Серёж, налей Диме чего-нибудь.
Голос снова стал лёгким и каким-то тёплым. Она к нему обратилась так, как со мной не говорила чуть ли не с детства. Только глаза всё ещё чуть задержались на моём лице — будто проверяли, насколько я всё понял.
Я прошёл к столу. Ноги слушались плохо, будто я шёл по воде. Серёга уже наливал что-то в пластиковый стакан — мутную желтоватую жижу из большой бутылки.
— Держи, Диман. Это по-нашему, с соком. Чтоб сразу вставило.
Я взял стакан. Жидкость неприятно пахла. Мать всё ещё стояла рядом, чуть сбоку, и смотрела на меня. Улыбка у неё была прежняя — лёгкая, почти домашняя.
— Садись, — сказала она. — Чего стоишь.
Один из парней, высокий, с короткой стрижкой, подвинул мне пластиковый стул. Я сел. Стол был завален всем подряд: мясо с мангала, помидоры, огурцы, хлеб, несколько початых бутылок, пачка сигарет, чей-то телефон. На газетах темнели жирные пятна.
Серёга плюхнулся напротив и поднял свой стакан.
— Ну, за встречу. И за то, чтоб Диман не был таким кислым.
Все чокнулись. Я пригубил. Жидкость обожгла горло — водка, разбавленная чем-то сладким, но всё равно крепкая. Я закашлялся. Парни засмеялись.
— Нормально, — сказал высокий. — Сейчас привыкнешь.
Мать села напротив меня через столик. Платье коротко задралось, когда она закинула ногу на ногу. Я отвёл глаза. Серёга что-то сказал ей на ухо и оба они посмотрели на меня, слегка ухмыляясь.
Разговор пошёл сам. Они травили какие-то истории — про армию, про бывших, про то, как кто-то на прошлой неделе чуть не подрался на районе. Я слушал краем уха и пил. Стакан быстро опустел. Серёга тут же налил ещё. Потом ещё. Жара и алкоголь начали медленно расплавлять голову. Мысли становились гуще, тело — тяжелее.
Мать смеялась. Не так, как дома — громче, свободнее. Один раз она наклонилась через стол, чтобы взять помидор, и рука высокого легла ей на поясницу. Просто так. Легла и осталась. Она даже не дёрнулась. Только чуть повернула голову и что-то сказала ему полушёпотом. Он усмехнулся.
Я сделал ещё один большой глоток. Горло снова обожгло. Внутри поднималось странное тяжёлое чувство — смесь стыда, злости и какого-то тупого оцепенения. Хотелось встать и уйти. Или заорать. Или просто провалиться сквозь землю. Вместо этого я сидел и смотрел, как дым от мангала поднимается вверх.
Серёга вдруг наклонился ко мне через стол.
— Ты чё такой серьёзный, Диман? Расслабься. Мы тут своих не обижаем.
Я кивнул. Слова застряли где-то в горле. Мать в этот момент посмотрела на меня — коротко, почти мимолётно — и снова отвернулась к высокому. Его рука уже не на пояснице. Она лежала выше, почти на лопатке, и медленно гладила.
Я отвёл взгляд. Залпом допил стакан. Голова начала плыть по-настоящему. Звуки стали глуше, а цвета — ярче. Чей-то смех ударил по ушам слишком резко. Я поставил локти на стол и уставился в пятно жира на газете.
Где-то рядом мать снова засмеялась. И в этом смехе уже не было ничего домашнего.
Я уже плохо соображал, сколько выпил. Серёга только успевал наливать — мутная жижа в стакане появлялась снова и снова. Голова гудела, во рту было сухо и сладко одновременно. Жара будто проникла внутрь и медленно плавила всё, что ещё держалось.
Я почему-то боялся посмотреть в сторону матери, но изредка краем глаза замечал, как она откидывает волосы, когда
История начала 4