Она подчинилась. Каждый шаг отдавался глухим толчком. Грудь, стиснутая жесткими полосами, рвалась из искусственного корсета, лента натягивала кожу до предела, но соединение не давало слабины. Соски под наклейками пульсировали от тупой боли. Это было унизительно, грязно, и ей нравилось, господи, ей нравилось.
– Три прыжка на месте, – велел Геннадий.
Лена подпрыгнула, продолжая держать руки на затылке, ее груди подпрыгнули вместе с ней. Тянущая боль током ударила ей в мозг и, смешавшись там с какой-то непонятной ей самой похотью, нырнула вниз, к промежности.
– Достаточно. Теперь второй узел. Герметизация стыков в условиях постоянной агрессивной влажности. Елена, снимайте трусики.
Лена медленно опустила руки. Взгляд Петра Сергеевича впился в ее бедра. Пальцы Лены нащупали тонкую резинку белья. Ткань соскользнула вниз по ногам, и она перешагнула через нее, оставшись абсолютно нагой перед тремя мужчинами, выжидательно изучающими ее ухоженную промежность.
– Ноги на ширину плеч, – приказал Геннадий.
Она расставила ноги. Теплый воздух лизнул влажную плоть половых губ. Из коробки появился второй рулон — тяжелая, армированная лента с толстым, блестящим слоем бутилкаучука.
Геннадий опустился на одно колено прямо перед ней. Лена видела его холодные глаза, не выражавшие ничего, кроме технической сосредоточенности. Он приложил тяжелую, липкую полосу к основанию лобка и уверенным, безжалостным движением провел ладонью снизу вверх, через всю промежность, плотно сжимая и склеивая половые губы, запечатывая вход и выводя второй конец ленты к копчику.
Лену прошил электрический разряд. Плотный каучук наглухо перекрыл доступ к телу. Под непроницаемым барьером моментально образовался парник: от боли и дикого стыда ее тело ответило непроизвольной реакцией, выделяя обильную влагу, которой некуда было уходить.
– Натуральный органический субстрат с повышенной влажностью и кислотностью, – невозмутимо пояснял Геннадий, поднимаясь с колен. – Обычный клей в таких условиях эмульгирует и отслаивается через тридцать секунд. Наш каучук использует влагу как катализатор диффузии.
– Да ну? – Петр Сергеевич поднялся из-за стола. Он подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и тяжелым мужским одеколоном. – Дай-ка гляну.
Его огромная, огрубевшая на производстве ладонь легла прямо на ленту между ее разведенных ног. Он с силой надавил, проверяя плотность прилегания. Лена судорожно всхлипнула, вцепившись пальцами в бедра. Пальцы Петра Сергеевича ощупали шов, вдавливая край ленты в чувствительные складки.
– Сидит мертво, – прогудел Петр Сергеевич, глядя Лене прямо в глаза. Его зрачки горели откровенной похотью. Он ощупывал ее промежность, давил, сжимал, лапал. Вадим Аркадьевич присоединился к нему, и Лена закрыла глаза. Тянущая боль на половых губах, на груди, чужие руки в промежности – наглые, грубые. Леной пользовались, и она текла все больше.
– Демонстрация снятия, – коротко бросил Геннадий.
Он подошел к ней вплотную. Пальцы подцепили край ленты на ключице Лены.
– Терпи, Елена.
Резкий, безжалостный рывок вниз.
Сухой треск. Из глаз Лены брызнули слезы — острая, жалящая боль обожгла грудь, словно по ней полоснули раскаленной проволокой. Следом раздался второй рывок — с ареолы сорвало поперечную полосу. Воздух кабинета коснулся оголенной, пылающей плоти. Сосок, только что сплющенный, мгновенно вытянулся, затвердел до каменной плотности и стал темно-вишневым, бешено пульсируя на глазах у замерших мужчин. Второй сосок был освобожден с таким же безжалостным звуком. Лена глухо застонала, запрокинув голову, всхлипнула, шмыгнула носом. “Терпи, Елена”.
Сексуальная жизнь с мамой