Это самое тяжёлое. Слышать, как она плачет из-за моего «счастья», которого на самом деле нет.
– Оно есть, – возразил я. – Просто не такое, как все думают.
– Да. Греховное, уродливое, запретное. Но наше. – Она открыла глаза и посмотрела на меня с той самой ледяной решимостью. – Так что хватит грустить. У нас осталось несколько часов. И я намерена использовать их по полной.
Она отставила тарелку, подползла ко мне на коленях и начала расстёгивать мои джинсы. Я помог ей, скидывая одежду. Она разделась сама, её тело в свете свечей казалось скульптурным – округлый живот, тяжёлая грудь с тёмными ареолами, бёдра, ставшие ещё более соблазнительными. Она была воплощением плодородия и порока одновременно.
– Сегодня я хочу всё, – заявила она, прижимаясь ко мне всем телом. – Всё, что только можно. Я хочу, чтобы ты делал со мной всё, что придёт в голову. Чтобы эта ночь запомнилась нам на всю оставшуюся жизнь.
И мы предались друг другу с исступлением обречённых. Мы занимались любовью на матрасе, на холодном линолеуме кухни, прислонившись к голой стене в прихожей. Я ласкал её грудь, высасывая молоко, которое уже начало по каплям выделяться, и она стонала, выгибаясь, когда я покусывал её сверхчувствительные соски.
Я входил в неё сзади, держа за бёдра, и шлёпал по её упругой попе, оставляя красные отпечатки пальцев, а она кричала и молила о ещё большей боли, о ещё большей силе. Мы дошли до того, что я, стоя на коленях, заставил её вылизывать мне яйца, пока я сам пальцами доводил её до очередного оргазма. Это было грязно, пошло, лишено всякой романтики и наполнено лишь голой, животной страстью.
Под утро, измождённые, покрытые слоем смешанных жидкостей, мы лежали на матрасе, и я снова вошёл в неё, но на этот раз медленно, нежно, лицом к лицу.
– Я тебя никогда не отпущу, – прошептал я ей в губы, двигаясь внутри неё с лёгкими, но глубокими толчками. – Ни на расстоянии, ни во времени. Ты моя. Он мой. Мы одна семья. Проклятая, но семья.
– Да, – просто ответила она, обвивая меня ногами и руками, будто пытаясь вобрать в себя. – Мы семья. И мы выживем. Ради него.
Мы кончили одновременно, в тихом, почти медитативном оргазме, который больше походил на слияние душ, чем на сексуальную разрядку. Я не выходил из неё долго, чувствуя, как моя сперма переполняет её, как наше дитя купается в нас обоих.
Рассвет застал нас спящими в обнимку на голом матрасе. Мы проснулись от звука грузовика во дворе. Время пришло.
Одевались молча. Она надела просторное платье, скрывавшее живот. Я помог вынести последние пакеты в машину. У подъезда мы стояли, не зная, как прощаться.
– Через две недели, – напомнила она. – Я позвоню с результатами УЗИ.– Жду.– И… будь осторожен. С мамой. С Ксюшей. Не делай ничего, что вызовет подозрения.
– Знаю.
Она потянулась, поцеловала меня в щёку – сухо, по-родственному, на случай, если кто-то увидит. Затем села в машину и завела мотор. Я видел, как её глаза наполнились слезами, прежде чем она надела солнцезащитные очки. Она махнула рукой и тронулась с места.
Я стоял и смотрел, как её машина скрывается за поворотом, ощущая в груди ледяную пустоту. Месяц безумной страсти кончился. Теперь начиналось испытание разлукой.
Первые дни были самыми тяжёлыми. Каждый вечер я ловил себя на том, что жду её звонка, её шагов за дверью. Дом казался пустым и враждебным без возможности увидеть её, прикоснуться к ней. Мама заметила мою подавленность, но списала на беспокойство за тётю и «её необдуманный
Эротомания - мое сотояние