Она взяла мой полутвёрдый член в руку, погладила, затем обхватила губами головку, ещё липкую от её же выделений и остатков нашей спермы. Она никогда не любила делать минет до конца, считая это унизительным, но сейчас делала это с такой жадностью, словно хотела выпить меня всего. Её язык водил по уздечке, губы сжимались вокруг ствола, одна рука ласкала мои яйца, а другая водила моей ладонью по своему влажному клитору. Вид её округлившегося живота между моих ног, её распущенных волос, её щёк, втягивающихся от усилий – это было настолько откровенно и грязно, что я кончил ей в рот раньше, чем планировал. Она не отстранилась, приняла всю сперму, проглотила и только потом подняла на меня глаза, блестящие от вызова.
– Теперь твоя очередь, – хрипло сказала она, ложась на спину на одеяло, расстеленное прямо на полу. – Я хочу, чтобы ты вылизал меня. До последней капли. Я хочу кончить на твоём языке. Я хочу, чтобы наш ребёнок чувствовал, как его мать сходит с ума от языка своего племянника.
Я послушно опустился между её ног. Её вульва тоже изменилась – стала более полной, набухшей, тёмно-розовой и невероятно влажной. Запах был густым, сладковато-мускусным, совершенно опьяняющим. Я раздвинул её половые губы языком, погрузился в её влажность и начал ласкать клитор быстрыми, мелкими движениями. Она застонала, запрокинув голову, её руки вцепились мне в волосы.
– Да… вот так… прямо там… – она руководила мной, подсказывая, нажимая мою голову глубже. – Не останавливайся. Я хочу кончить тебе в рот. Хочу, чтобы ты выпил всё, что у меня есть.
Я подчинился, ускорив темп, вводя язык глубже внутрь её влагалища, затем снова возвращаясь к жёсткому, будто орешек, клитору. Её бёдра заходили ходуном, она терелась о моё лицо с такой силой, что губы онемели. А потом она закричала – негромко, сдавленно, и её тело затряслось в серии мощных спазмов. Тёплые, обильные струи её соков хлынули мне в рот, и я пил их, глотал, не отрываясь, пока она не оттолкнула мою голову, измождённая и задыхающаяся.
Мы лежали на полу, тяжело дыша, покрытые потом и слюной, и смеялись – истерично, безумно, потому что иначе можно было сойти с ума.
– Завтра я забираю последние коробки, – сказала она, когда смех стих. – Послезавтра грузчики за диваном. А потом… потом я проведу здесь последнюю ночь. На полу, как бомж. Но с тобой.
– Я буду здесь, – пообещал я.– И мы сделаем это здесь, на этом самом полу. В последний раз. В старых стенах.– А потом?
– А потом я уеду. А ты… ты приедешь через две недели. На первое УЗИ, если врач разрешит присутствовать. Я договорюсь.
Две недели разлуки после месяца ежедневного, почти болезненного контакта. Это казалось пыткой.
Последняя ночь настала. В квартире остался только спальный матрас на полу, пару стульев и холодильник, который должны были забрать утром. Мы принесли с собой бутылку вина – ей бокал, мне остальное, она уже не пила. Зажгли свечи. Ели прямо с бумажных тарелок, сидя на матрасе в спальне.
– Страшно? – спросил я её, наблюдая, как пламя свечи играет в её глазах.
– Ужасно. Но не так страшно, как остаться, – она сделала глоток воды. – сестра сегодня звонила. Опять уговаривала не ехать. Говорила, что я с ума сошла, бросать всё ради какого-то мифического мужчины из командировки.
– Что ты сказала?
– Что я взрослая и имею право на ошибку. Что любовь – это иррационально. Что я должна попробовать. Она даже заплакала – Наташа закрыла глаза. –
Холодное январское рабство