обычной жизнью и исправно о ней докладывала. Начальник в третий раз за неделю перенёс планёрку, и она грозилась его убить. Купила Марку новую футболку — «ты её не заслужил, но купила». Сварила борщ — «варить борщ на одного вообще преступление, приезжай скорее есть». Спрашивала, как он там, как папина квартира и держится ли он. И почти в каждом сообщении писала «скучаю» — не мимоходом, как обычно, а всерьёз: «Скучаю сильно», «Ужасно скучаю», «Сплю на твоей подушке, она пахнет тобой». Марка это трогало и немного удивляло. Обычно Настя была сдержаннее.
На третий день ближе к обеду пришло сообщение от Инги.
«Привет, пропажа! Твои документы уже готовы. Могу сегодня забрать их домой и отдать тебе — а то в конторе придётся ещё пару дней ждать до официального срока. Я тут недалеко от твоей мамы живу, через два двора. Заходи?»
«Спасибо, выручишь. Зайду вечером, часов в девять — нормально?»
«Хоть в десять. Я сова 🦉»
***
Вечером, едва Марк вернулся домой и упал на скрипучий диван в своей бывшей детской, телефон пискнул. Мама уже легла — она вставала в шесть и ложилась в девять, как по армейскому распорядку.
«Ты дома?»
«Только пришёл. Мама уже спит. А что?»
«Ничего. Просто соскучилась. Сильно 🥺»
«Я тоже»
«Насколько сильно? 😏»
«Очень. Приеду — покажу»
«Не хочу ждать, пока приедешь 😈»
Три точки моргали долго, дольше, чем нужно для одной фразы. Потом пришла фотография. Настя лежала на их кровати — Марк узнал серое покрывало и край тумбочки со своей недочитанной книгой. На ней была его белая рубашка, расстёгнутая до середины. Снимала она сверху, с вытянутой руки: волосы рассыпаны по подушке, губы чуть приоткрыты, а в вырезе виднелись ложбинка и краешек чёрного кружевного белья.
«Узнаёшь рубашку? 😇»
«Узнаю. Тебе она идёт больше, чем мне»
«Это ещё не всё 😏»
На следующей фотографии рубашка была расстёгнута полностью и сползла с одного плеча. Кружево оказалось тем самым бельём, которое Марк подарил ей на годовщину и которое она надевала от силы пару раз, смущённо отшучиваясь. Сейчас она не смущалась: смотрела прямо в камеру, с вызовом, закусив нижнюю губу.
«Насть...»
«Что? Не нравится? 🙈»
«Ты издеваешься?»
«Немножко 😈 Ты один?»
«Один. Дверь закрыта»
«Хорошо 🔥»
На третьей фотографии рубашки уже не было. Только её ладонь, лежащая на животе чуть ниже пупка; пальцы касались края трусиков, но пока ничего не сдвигали. Марк положил телефон экраном вниз, выдохнул и снова взял его в руки. В комнате было жарко — или ему так казалось. Он стянул футболку.
«Расскажи, что бы ты сейчас сделал, если бы был рядом 💋»
И он рассказал. Сначала неуклюже, путаясь в словах — Марк никогда не умел говорить такие вещи вслух, а писать их, как выяснилось, было ещё сложнее, — потом всё увереннее. Настя отвечала короткими сбивчивыми сообщениями, а иногда вместо слов присылала новые фотографии, уже без лица, крупно и чуть смазанно, будто снятые дрожащей рукой: расстёгнутый лифчик, пальцы, сжимающие сосок, палец, скользящий по губам, изгиб бедра, скомканная простыня, ладонь, сдвигающая вниз чёрные кружевные трусики, и, наконец, её палец глубоко в киске, блестящей от соков, а на следующих снимках — уже второй и третий...
«Я представляю, что это твоя рука»
Тут Марк сдерживаться перестал. Эрекция была почти болезненной; штаны он стянул с трудом, и рука быстро нашла нужный ритм. Он позволил себе забыть, что лежит на скрипучем диване в детской, что за стенкой спит мама и что между ними с Настей семьсот километров. Остались только экран, её фотографии — её пальцы, двигающиеся всё быстрее, — и её «да», «ещё», «не останавливайся», которые она писала, кажется, вслепую, с опечатками, так, словно
Семья Мэнсфилд (продолжение)