как лошадь перед барьером, - а потом пошла дальше сама. Перо скрипнуло по плотной бумаге. Росчерк вышел размашистым, красивым и чужим.
Подпись высыхала на глазах: алое уходило в бурое, как уходит в бурое всё, что остаётся на воздухе. Инга поднесла палец ко рту - по-детски, не думая - и ощутила вкус железа. Тот самый, что не уходил у неё изо рта всю неделю.
— Теперь туда, - сказал он и кивнул на тёмный ромб в узоре ковра под лампой. - Бумагу держи у груди.
— Зачем?
— Чтобы потом было с чем сравнить.
Он достал из ящика стола фотоаппарат - тяжёлый, чёрный, не телефон. Она встала в центр ромба: босая, в чёрной комбинации, в очках, с договором у груди и пульсирующим пальцем, который оставил на краю листа маленький красный отпечаток. Он поднял камеру.
— Смотри в объектив.
Она смотрела. Ни на одного мужчину она не смотрела так - не отводя глаз и не моргнув. Вспышка ударила по стёклам очков, и мир на секунду стал белым.
Когда зрение вернулось, он смотрел на неё - спокойно, не мимо и не за плечо, как смотрел всегда. Но впервые Инга не была уверена, что он видит Ингу.
Глава 2
Хозяин вёл её превращение так, как ведут стройку.
Над столом в кабинете, рядом с договором в чёрной раме - кровь на бумаге успела потемнеть до цвета ржавчины - появилась пробковая доска. Сверху на ней висели три снимка Инги, сделанные в день переезда: анфас, в профиль, со спины. Ниже шла таблица: по горизонтали восемь месяцев, по вертикали этапы - лицо, пигмент, тело, ноги, стопы, рога и зубы, язык, глаза, занятия. Каждый закрытый этап он перечёркивал красным маркером, одной линией, не размахиваясь, как закрывают задачу в рабочем календаре. Инга приходила смотреть на доску по вечерам. Линий прибавлялось с каждой неделей, и все были красными.
Заявление об уходе она подала в понедельник. Две недели отрабатывала в отделе, где никто не спросил, куда она уходит: её уход заметили ровно настолько, насколько замечали её саму. Потом, в субботу, она приехала в дом с двумя сумками. Зеркала в доме были завешены - все: большое в холле, высокое в спальне, маленькое над раковиной в её ванной. Тёмная ткань, приколотая булавками по углам. Инга спросила, зачем. Хозяин не ответил.
С ночи договора она говорила ему «вы». Об этом её никто не просил.
Первым в списке стояло лицо, и начали с носа.
Она отсчитывала от ста назад и дошла до девяноста семи. Потом проснулась в палате: во рту вкус железа, на лице гипсовая лангета, а под ней нос, чужой и огромный, как кирпич, приклеенный посреди лица. Под глазами расплывались два лиловых пятна. Хозяин сидел в кресле у кровати и смотрел на эти пятна с тем же вниманием, с каким прежде смотрел на следы ремня у неё на спине. Боль под его взглядом не стала меньше. Она перестала быть одинокой.
— Зеркало, - прохрипела она.
— Нет. Ты увидишь всё сразу.
Ей оставалось ощупывать. Через неделю лангету сняли, и она нашла кончиками пальцев под отёком чужой нос, тонкий и прямой, с острым хрящиком на конце, и водила по нему так, как водят по шрифту Брайля. Она ждала жалости - к носу, который двадцать два года звали картошкой. Прислушалась, как прислушиваются к боли после наркоза. Подождала. Жалости не было.
Лицо переделывали ещё дважды: скулы, разрез глаз, подбородок. Каждый раз отёки, синяки цвета баклажана, вата в ноздрях, и каждый вечер он сидел в кресле и смотрел.
* * *
Пигмент начали на втором месяце, когда сошли синяки.
встреча в интимной обстановке