задержалась в городе, и в девять молоко у Мруси не пошло. Оно стояло до половины одиннадцатого, пока в дверях не появилась она.
В папке на столе лежал договор Мруси, подписанный чернилами. На последней странице рукой Хозяина стояла строка, которую Ингалит знала наизусть: «Бумагу можно не подписывать. До этой минуты можно». Рядом отметка: «зачитано». Кровью подписывала только она. Ингалит перечитала отметку дважды и закрыла папку.
* * *
Пони появилась в сентябре, когда в первой колонке не осталось непересечённых строк. Её звали Алла; Звёздочкой её назвал Хозяин - за белую прядь над лбом, которую она закрашивала с шестнадцати лет и перестала закрашивать в день знакомства. Ей было двадцать четыре, она бегала средние дистанции, и спорт кончился не коленом, а ступнёй: раздробленная плюсна, пять операций, титановые пластины, хромота, с которой не берут ни в команду, ни в жизнь. Чего она хочет, она объяснила, не садясь: «Бежать и не отвечать за направление». Хозяин выслушал и сказал, что починить ногу нельзя, а заменить можно.
Заменить означало превратить обе стопы в копыта. Но не такие, как у Ингалит. Копыта Ингалит были раздвоенными, костными и живыми, они росли и просили ухода, они были её телом. У Звёздочки они были конструкцией: титановый каркас, вросший в кость голени, роговой башмак, нарощенный поверх каркаса, и подкова - стальная, настоящая, которую меняли раз в шесть недель. Лошадиное копыто, одно на ногу, сплошное. Оно не болело и не просило ничего, кроме кузнеца.
С сентября по январь Хозяин занимался ею сам, и Ингалит в восточный флигель, где жили конюшня и манеж, не заходила. Она слышала цоканье: сначала неловкое, как у ребёнка, впервые надевшего каблуки, потом ровное, потом такое, по которому можно было отбивать время. Старуха-прима, не изменившаяся ни в одной морщине, вернулась в бывшую гостиную со станком. Ингалит заглянула туда один раз: старуха клала ладони Звёздочке на бёдра и поворачивала ей таз - молча, как когда-то поворачивала Ингин, - и у Ингалит отозвалась поясница. Больше она не заглядывала. Трензель - мягкая кожа и гладкая сталь - Звёздочка сначала грызла, потом перестала; удила оставляли в углах рта тонкие красные полоски. Звёздочка их не прятала, и Ингалит видела в коридоре, как она трогает их языком, когда думает, что никто не смотрит.
К февралю она бежала так, как хотела, и Хозяин, стоявший на краю дорожки, перестал приходить к концу тренировки. Вожжи висели на гвозде у входа в конюшню без хозяина. Однажды утром Ингалит сняла их.
Лёгкая коляска на двух колёсах, круглая дорожка вокруг дома, Звёздочка в упряжи. Ингалит встала в коляску, упёрла копыта в подножку и подобрала вожжи. Через кожу ремня в ладонь пошла дрожь: каждое движение пони - вздрагивание лопатки, поворот шеи, перемена шага - доходило до неё, как пульс. На втором круге Звёздочка пошла быстрее, чем ей велели, и Ингалит не стала её держать. На третьем спина у пони потемнела от пота, и дыхание стало слышно с коляски - ровное, в такт подковам.
— Шагом, - сказала Ингалит, хотя ладони уже сказали это за неё.
Она всю жизнь была тем, кого ведут. Оказалось, что вести - это тоже слушать.
Вечером Звёздочка украдкой тронула её копыто - кончиками пальцев, как трогают чужую рану, - и прикосновение дошло по кости до колена.
— У тебя живые, - сказала она.
— У меня твёрдые, - сказала Ингалит. - Это не одно и то же.
— А у меня металл.
— Металл не болит.
— Иногда мне хочется, чтобы болело, - сказала Звёздочка. - Чтобы было понятно, что это моё.
Четвёртый рассказ Вована: "Попандопуло"