умела только она. — Ты сегодня какой-то не такой. Злой. Как будто не меня, а кого-то другого ебёшь. — Она сжала его в себе так, что он застонал. — А мне нравится. Слышишь? Мне такой больше нравится. Злой. Живой.
Она скакала на нём тяжело, сильно, опираясь руками ему на плечи, насаживаясь до конца. Её груди били его по лицу, он ловил ртом большие тёмные соски и прикусывал, а она шипела и смеялась ему в ухо: «Вот так… смотри на меня… не прячь глаза…» Диван скрипел так, что, наверное, было слышно в храме, на крыльце. Он уже не думал ни о Михалыче, ни о Павле, ни о Боге — только о её горячей мокрой тяжести, о запахе, о том, как она сжимает его внутри. Почувствовав, что больше не может, он схватил её за зад обеими руками и вжал в себя до конца, и кончил долго, мучительно, с хрипом, прямо в неё, как кончал всегда, потому что ей давно было можно, а она прижала его голову к груди, гладила по затылку, шепча в макушку что-то неразборчивое, ласковое, — словно это не он её, а она его только что исповедовала и отпустила.
Потом они лежали на продавленном диване тесно, как лежат люди, которым давно не нужно стесняться друг друга: она на спине, укрывшись его подрясником, он на боку, у стены. Она курила в форточку, которую он сам когда-то для неё расклеил, — курить в ризнице было грехом куда заметнее всего остального, что здесь происходило, — пускала дым в чёрное декабрьское небо и молчала. Он смотрел на её профиль, на тяжёлый подбородок, на морщинки у глаз и чувствовал, как то, что он гнал от себя весь вечер, поднимается обратно, неотвратимо, как вода в подвале. Он не имел права. Он знал это твёрже, чем Символ веры: тайна исповеди не знает исключений, ни для жён, ни для матерей, ни для любовниц, и священник, который выносит из-под епитрахили хоть слово, хоть взгляд, перестаёт быть священником, даже если об этом не узнает никто, кроме Бога. И всё-таки он спросил.
— Галя, — сказал он, глядя в потолок. — А в мае, в ту субботу, когда Марина к Кате ездила… Ты где была?
Она не повернула головы, только дым на миг остановился у её губ, а потом пошёл дальше, ровно.
— У Маринки, с внуками. Николай на рыбалку уехал, Пашка один с тремя не управится. Ты же знаешь, я тебе говорила.
— Ты мне говорила, что придёшь в девять. Я до полуночи ждал.
— Не смогла. Васька температурил. — Она стряхнула пепел за окно и пожала голым плечом. — Одиннадцать лет, а ты всё как мальчик. Ждал он. Подумаешь, не пришла один раз.
— Ты после того две недели ко мне не подходила, — сказал он тише. — К причастию не пошла. Глаза прятала. А потом вернулась другая. Злая. Я же вижу, Галя. Столько лет людей слушаю, вижу, когда человек носит что-то. Ты носишь. Скажи мне. Не как… не мне, а Богу скажи, я только свидетель, ты же знаешь. Покайся по-настоящему, один раз, без этой нашей…
Она медленно повернулась к нему. Он увидел её лицо и пожалел о каждом сказанном слове.
— Покаяться, — повторила она раздельно, пробуя слово на вкус. — Мне. Тебе. Голой. В ризнице. Ты сам-то себя слышишь, Андрюша? — Она села, подрясник сполз с её груди, она не стала его поправлять. — Ты мне кто, муж? Духовник? Ты мне сам грех, вот ты кто. Самый
Химия