Они засмеялись, и смех снял последнее, что ещё держало. Витя поставил её на четвереньки и вошёл сзади, Толик встал перед её лицом, остальные ждали. Потом они менялись — суматошно, весело, как в чехарде, — она перестала разбирать, кто в ней, сама подгоняла через плечо: «Ну давай же, сильнее, что ты как с женой в субботу», — а они ржали и давали сильнее. Потом вошёл Серёга, и всё остановилось. Он не торопился, двигался размеренно, тяжело, как маятник, и от этой неторопливости у неё отнялись ноги. Она уже не закусывала руку, орала в голос, а Лёха зажимал ей рот ладонью и смеялся в ухо: «Тише, тише, сестру разбудишь, дура».
Кто-то из них — Толик, наверное, она потом не могла вспомнить — нагнулся к ней и спросил, тяжело дыша: «А Паша твой знает, какая у него жена?» Она ответила, не открывая глаз, ровным, страшно спокойным голосом: «Не знает. И не узнает никогда». Это было самое стыдное из всего, что она сказала в ту ночь, хуже мата, хуже всех просьб. Потому что это была правда, а тело её, пока она это говорила, отзывалось так, словно ему эта правда нравилась.
— Их было пятеро, — сказала она в храме так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. — Друзья Олега. Батюшка, я не знаю, как это говорить. Это было… несколько раз. Со всеми.
Отец Андрей коротко кивнул, не поднимая глаз. Над бородой у него проступила краска, он переложил крест из руки в руку. Она была благодарна, что он ничего не спросил: про то, чем всё кончилось, она не смогла бы сказать вслух даже под страхом смерти.
Под конец они поставили её на колени на мокрый пол парилки, встали вокруг тесным кругом, а она смотрела на них снизу вверх и улыбалась. «Ну, — сказала она, — давайте. На меня. Всё на меня». Они кончали на неё один за другим, а она размазывала это ладонями по груди и смеялась тихо, хрипло, как пьяная, хотя давно уже не была пьяной.
А потом стало тихо. Мужики разом сделались неловкие, как мальчишки, которых застали за нехорошим, Толик почему-то прикрылся банкой пива. Первым опомнился Лёха.
— Так, — сказал он хрипло. — Ну-ка, мужики. Воды тащите. Тёплой сначала, из бака, потом из бочки.
Они принесли воду в вёдрах. Лёха присел перед ней на корточки и сказал неожиданно мягко: «Глаза закрой, Марин. И голову опусти», — а потом вылил на неё первое ведро, тёплое, тонкой струёй, начиная с волос. Димон робко смывал ладонью с её лица, как моют ребёнка. Последнее ведро было из дождевой бочки, совсем холодное; она задохнулась и засмеялась. Витя накинул ей на плечи махровое полотенце, а потом они с Лёхой взяли её под руки и повели вверх по тропинке к дому, по мокрой холодной траве, под бледнеющими звёздами, потому что ноги её не держали.
Над рекой поднимался туман, где-то в Сосновке орали первые петухи, небо на востоке уже серело. На середине тропинки, глядя на тёмные окна дома, за одним из которых спала сестра, Марина почувствовала, как хмель, которого давно не было, но который она всё ещё себе придумывала, уходит из неё до последней капли. На его место пришла холодная, трезвая мысль, такая простая, что от неё перехватило горло: что я наделала. Господи, что я наделала.
— Ты, это… — сказал Лёха у крыльца, не глядя ей в лицо. — Прости, если что не так.
— Не за что, — ответила она. Это было правдой, и это
Летний случай