Она закрыла глаза и заставила себя вспомнить - намеренно, как заставляют вспомнить номер телефона, который вот-вот забудешь. Запах кофе в общей кухне, когда за стеной ещё спит Мэй. Скрип третьей ступеньки на лестнице съёмной квартиры, которую все обходили по привычке. Смех Джулс, громкий для маленькой кухни, всегда обрывающийся на середине фразы.
Всё пришло. Чётко, узнаваемо, на своих местах. Но пришло - она заметила и это - с крохотной задержкой, как если бы руку пришлось протянуть чуть дальше, чем раньше. Не потеря. Пока не потеря. Только первая, тончайшая пядь расстояния между ней и тем, что раньше лежало под самой кожей.
Тогда она позвала.
Не вслух - внутрь, туда, откуда несколько часов назад в темноте её комнаты прозвучал низкий голос с лёгкой хрипотцой.
«Ты здесь?»
Тишина.
«Ты обещала. Скажи что-нибудь. Что угодно».
Тишина не ответила - и не в том смысле, в каком не отвечает пустая комната. Эта была плотная, гладкая, без малейшего эха: голос не умолк, исчезла сама возможность его услышать. Раньше между вопросами Клэр и ответами Королевы были паузы - живые, настороженные, с ощущением кого-то на другом конце. Сейчас паузы не было вовсе. Было только место, где помещался разговор, заросшее, как тропа, по которой год никто не ходил.
— Изольда, - прошептала она вслух. - Королева. Ты слышишь меня?
Голос сорвался на середине имени. Её собственный голос, низкий и бархатный, которым она час назад отдавала приказы слугам, прозвучал незнакомо, как будто говорил кто-то, стоящий чуть позади и слева.
Она вспомнила обещание - не слова, а форму, интонацию: «Ты вернёшься. Я обещаю». Тогда, в темноте прежней комнаты, это звучало как якорь, за который можно держаться, соглашаясь. Теперь это было похоже на дверь, которую показали один раз и закрыли, не сказав, с какой стороны останется ручка.
Страх, поднявшийся в ней, был не тем, которого она ждала, - не страхом перед короной, приказами, чужим телом. Он был тише и гаже: страх, что дверь уже закрылась, пока она ела завтрак и смеялась над Гулливером. Страх не успеть спросить, потому что спрашивать уже некого.
Она сидела так долго, не открывая глаз. За окном сад медленно менял цвет: полдень клонился к вечеру.
Платье лежало на кресле у стены - плотный шёлк, ряд крючков вдоль спины, тонкая застёжка на плече, с которой она никогда прежде не имела дела. Руки потянулись сами, спокойно и уверенно: крючок за крючком, снизу вверх, узел на шнуре с одной попытки, без зеркала. Потом филигранная застёжка на плече чуть не хрустнула под пальцами: унаследованная сила забыла, что фарфоровые крючки не рассчитаны на хватку, способную согнуть кочергу. Изольда ослабила пальцы и попробовала снова - бережно, вручную, не на автомате. Получилось. Она фыркнула: первый урок нового тела оказался не про магию и не про королевство, а про то, сколько силы нужно, чтобы застегнуть платье и не порвать его.
Рука сама открыла нужный ящик туалетного столика и достала кольцо с тёмным камнем. Надела его на средний палец левой руки - она его не выбирала. Губы шевелились, и только спустя несколько тактов она поняла, что напевает: мелодию без слов, детскую, незнакомую. Она оборвала её, не дойдя до конца. Мелодию она не знала. Тело знало.
Вернувшись к окну, она увидела город: он лежал внизу, как пролитый свет, - узкие улицы, золотые от фонарей, плоские крыши с бельём, и над всем этим тонкие башни, вытянутые так высоко, что закружилась голова. Ближайшая, самая высокая, была серой и без единого окна. «Храм», - подсказала память, и тело на этом слове чуть подобралось,
Лучший роман моей жизни