дни до этого. Организм давно выработал ритм, который оказался точнее любых часов. Открыл глаза, понял, что больше не хочу лежать, и пошёл на кухню ставить чайник. К тому моменту, как она вышла, завтрак уже стоял на столе.
Раньше она спала до последнего. Теперь не спешила. Лежала под одеялом и смотрела на меня — сонно, с хитринкой, — пока я проходил мимо, собирая вещи: искал рубашку, ключи, что-то ещё. Не делала попытки встать. Просто смотрела.
— Ты меня балуешь, — сказала она. — Мог ведь просто полежать со мной ещё немного.
— Мог. — Я поправил воротник. — Но тогда ты осталась бы голодной.
— Пережила бы.
— А я бы нет.
Она засмеялась и откинулась обратно на подушку — сдаваясь.
В коридоре, когда я уже почти собрался, она подошла — в одеяле, накинутом на плечи, — и вместо «пока» и лёгкого поцелуя на прощание прижалась всем телом, положила ладонь мне на затылок и притянула к себе — поцеловала так, что у меня подкосились ноги. Долго. Не отпуская.
— Я же так совсем опоздаю, — сказал я, когда она наконец отстранилась, расплываясь в улыбке. — Опять.
— И пусть. — Она не отпустила, только чуть отвела голову, чтобы видеть моё лицо. — Неужели кто-то ждёт тебя на работе сильнее, чем я?
— Они тебя не заменят. — Я наигранно-нервно кашлянул, приложив руку к груди. — Но и моя женщина не должна жить с тунеядцем.
— Пусть ещё немножечко подождут. — Она улыбнулась — игриво, легко, оставив тёплую ладонь на моей щеке. — Скажешь, что проспал.
Немного задумалась, прищурив глаза.
— Или скажи, что готовил завтрак для своей женщины. — На слове «своей» она сделала явное ударение. Моя фраза, сказанная раньше, ей пришлась очень по душе, и мы оба засмеялись.
— Ладно. Беги. — Она поправила мне воротник, потом снова притянула и поцеловала — коротко, в уголок рта. — И возвращайся пораньше.
Я кивнул, провёл рукой по её волосам, почувствовав её губы на своей ладони, прежде чем закрыть за собой дверь.
Рабочий день шёл своим чередом, только мысли возвращались не к отчётам. К ней. К её ладони на моём затылке, к смеху в коридоре, к тому, как она стояла в дверях — растрёпанная, сонная, с этой своей хитринкой в глазах.
Ещё один лёгкий день. Переписки — короткие, тёплые, со смайликами и сердечками, с фотографией её маникюра, с чашкой кофе на подоконнике. У нас словно была своя маленькая социальная сеть, где каждый делился мгновениями. Из этих кусочков складывалась наша общая мозаика — яркая, разная, неповторимая.
— Я тут подумала. Давай не будем сегодня спешить. Совсем.
— ?
Пауза.
— Не хочу, чтобы всё было спонтанно. Нежно и хорошо, но всё-таки спонтанно. Хочу насладиться тобой — осознанно, шаг за шагом, плавно. Понимаешь?
Я чувствовал, о чём она просит. Иногда действительно хочется не просто хорошо, а по-другому. Медленнее. Внимательнее. Так, чтобы каждая секунда осталась в памяти, а не растворилась в общем потоке.
— Да, — написал я. — И мне очень нравится эта мысль.
Следом пришло фото. Её рука на изгибе талии, приглушённая тенью, на фоне яркого ещё июльского солнца. Подпись: «Совсем скоро...»
Я перечитал. Улыбнулся. И ничего не ответил — слова стали лишними.
Остаток дня не пролетел, а промчался в череде нескольких совещаний, писем. Это позволило сохранить холодный разум и не уйти в фантазии. Ведь зачем фантазировать, если дома есть живая реальность — осталось только переступить порог.
Домой я добрался так быстро, что сам удивился своей расторопности: куртка, ключи, дорога, лифт, шаг к двери. И почему раньше мне казалось, что от
Унижение в День Рождения