собирать бутылки и бокалы, только поглядывал на Настю — сгорая от нетерпения.
Настя с лёгкой улыбкой подошла к Алёне, коснулась её плеча:
— Пойдём, Лён... там поуютнее будет. А тут — правда, прохладно.
Алёна, с сердцем, колотящимся в груди, только кивнула, пальцы дрожали.
В доме было тепло, пахло деревом и свежестью.
На кухне Семён первым поставил на стол настойку и бутылку вина, потом, скользнув ленивым взглядом по компании, ухмыльнулся:
— Знаете что, народ... а давайте не тут толпиться. В спальне — места побольше, матрас широкий, пледы есть... мягко, уютно. Да и... в картишки можно перекинуться. Заодно... на удачу сыграем.
Он подмигнул. В голосе — лёгкая насмешка и явный намёк, но подано без нажима.
В спальне было полутемно и душно — шторы на окнах плотно прикрыты, лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь щель, ложась на пол выцветшей дорожкой. Воздух пах чем-то телесным, распаренным — то ли старыми подушками, то ли тяжёлым пледом, сброшенным в изножье кровати. На стенах — выцветшие обои, тускло-жёлтые, с потёками возле углов. В ногах кровати, чуть в стороне, стояло старое зеркало в полный рост — потемневшее, с тонкой сеточкой трещин у нижнего края. Оно отражало почти всю сцену: от матраса до ближайшей стены.
Кровать была широкой, с пружинным матрасом, обтянутым натянутой простынёй, чуть съехавшей вбок. Плед — серый, мохнатый, будто давно не стиранный — был сброшен в ноги. На подушках остались вмятины, как от недавних тел.
Алёна первой прошла в комнату, почти беззвучно. Она сразу села ближе к стене, чуть прижимаясь к ней плечом, будто ища опору. Настя следом — без суеты, но с той самой ленивой грацией, с которой она всегда входила в любое пространство. Уселась рядом с Алёной, скрестила ноги, провела пальцами по коленке.
Семён, не торопясь, сел напротив Насти — широко, по-хозяйски, словно занимая весь воздух вокруг себя. Толян плюхнулся перед Алёной, шумно, с шорохом, и вдруг, уже сидя, расправил плечи, будто намеренно перекрыл ей путь к выходу. Расположение получилось почти симметричным — две женщины у стены, два мужчины напротив, как перед партией в шахматы, но здесь фигуры были живыми. И напряжение — куда плотнее, чем воздух.
Семён хлопнул по бутылке с настойкой, ухмыльнулся и по-хозяйски устроился на краю кровати.
— Ну что, сыграем? — голос у него был ленивый, но с характерной хрипотцой. — На раздевание уже как-то неактуально, да? Осталось-то с гулькин хрен.
Он хмыкнул.
— Так что давайте на желания. Кто проиграл — выполняет.
Он перевёл взгляд на Алёну, потом на Настю. Обе — на кровати, босые, в одних купальниках. Алёна чуть поёжилась от прохлады, натянула на колени плед, но спрятаться под ним как-то не вышло — всё равно каждая линия её тела читалась с первого взгляда. Настя же сидела вольготно: спина к стене, ноги полусогнуты, бедро блестит в полоске света. Она улыбнулась:
— Только если желания будут без глупостей. Не «прыгай на одной ноге» — у нас тут всё посерьёзнее.
— Посерьёзнее, значит... — пробурчал Толян, вытаскивая из кармана колоду. Карты были чуть помятые, с разводами — видно, не первый раз служили в подобных играх.
— Ну всё, ща будет жара. Предлагаю — «в очко», классика. Кто перебрал — выполняет.
Настя лениво потянулась, заглянув в зеркало. Там, напротив кровати, всё отражалось до мелочей — сама она, растрёпанные волосы, обнажённое бедро, и Алёна рядом, чуть наклонившаяся, с сосками, проступающими под тканью. Мужики — напротив, как две башни.
Настя усмехнулась себе под нос.
— Ну что, господа, на кон ставим судьбы? Раздавай, Толян.
Толян раздал карты, и через пару минут стало понятно: у Алёны —
Мой ангелочек не утерпел