Катя исчезла так тихо, будто ее и не было. Ни скрипа пола, ни щелчка двери — лишь пустота, впитавшая в себя всю напряженность взгляда, оставившую в воздухе легкий след недосказанного желания, которое не осмелилось вырваться наружу. Но Владе было все равно, мир сузился до одного тела, до этой дрожащего влажного дела под ней, до запаха страсти, пропитанного простынями, до вкуса, еще оставшегося на губах.
Она подняла голову, глаза ее блестели, лицо дышало властным и жестоким наслаждением, которое еще не достигло своего пика. Ее рука легла на внутреннюю сторону бедра девушки и повела его вверх, а вторую ногу она подняла сама, прижимая к телу, и, обхватив обеими руками за икры, резко закинула их на плечи старшей, заставив ее согнуться, раскрыться полностью.
— Какая же ты послушная, — выдохнула она, облизывая губы.
Пальцы скользнули вдоль влажных губ между ног, но не вошла. Она просто дразнила, вела подушечками вдоль, по кругу, слегка касаясь, заставляя ту сжиматься от ожидания и желания, которое вот-вот перейдет в невыносимое.
Черноволосая опустилась ниже, руки легли на ее бедра, крепко сжимая их, не давая двигаться, будто вжимая ее в матрас. Она подтянула ноги ближе к себе, удерживая их на весу, раскрывая тело и впилась губами в клитор. Язык двигался резко и уверенно, не щадя, с нажимом, с тем жадным ритмом, который не дает сосредоточиться ни на чем, кроме того, как горит кожа, как дрожат мышцы, как пульсирующие волны проходят через низ живота, не находя выхода.
Алина взвыла, сорванным голосом, не в силах держать себя в узде, руки вжимали ее лицо ближе, не давая шанса вырваться даже на вдох.
— Еще… глубже, — выдыхала она сквозь стоны, грудь ее вздымалась, голова моталась по подушке, будто разум не справлялся с телом.
Ермакова двигалась грубо, врываясь языком в нее, зарываясь лицом, ловя каждый толчок бедер, каждый спазм, и губы работали с нажимом, языком она резко двигалась по кругу и по всей площади, заставляя ту снова и снова сжимать голову и тянуть сильнее.
— Не отпускай… я умоляю тебя…— задыхалась она, выкрикивая между волнами тяжелого дыхания.
Девушка ухмыльнулась сквозь тепло ее плоти, но ни на миг не остановилась. Язык становился все жестче, движения точнее, все тело сосредоточилось в одном ритме.
Блондинка вскрикнула, ее бедра затряслись, мышцы живота сжались, грудь вздымалась высоко, руки без контроля дергались, сильнее цепляясь за черные волосы, но та не дала ей даже доли передышки, продолжала работать языком, с еще большей жадностью, с еще большей напористостью, будто именно этот момент был для нее. Девушка стонала слишком громко, тело металось под напором рта, оно не подчинялось, не слушалось, тряслось от наслаждения, которое не отпускало. Слезы покатились по вискам, не от боли, а от переполненности, от силы чувств, которые не вмещались в тело, от наслаждения, от жгучего желания, которое никак не хотело проходить.
Голубоглазая подняла голову, ее лицо блестело от влажного жара, глаза светились, дыхание было сбивчивым, но взгляд оставался жадным. Она поднялась, не говоря ни слова, тут же впиваясь в губы девушки, а потом пальцы снова оказались внутри. Сначала два от чего та всхлипнула сквозь поцелуй, выгнулась, а бедра дрожали от новой волны ощущения. Потом третьим пальцем, чувствуя, как внутренние стенки принимают, подстраиваются, тянутся, наполняются. Когда вошел четвертый, Алина закричала, вцепившись в ее плечи.
— Хорошая сучка, — выдохнула Влада прямо ей в ухо, сжимая бедро рукой, удерживая ее так, чтобы она не могла сомкнуться. — Слушайся меня.
Та задыхалась, слезы текли по щекам уже не ручьями, а целыми водопадами, а черноволосая, нежно касаясь
Учительское дрочево