В коридоре стояла Катя. Та, которая всегда говорила, что Алина слишком гордая, слишком упрямая, слишком холодная, та, которую Алина однажды бросила. Та, с которой Влада не просто не ладила, а которую ненавидела, раздражаясь при каждом взгляде, молчаливые стычки и перепалки, которые почти переходили в драку.
Ермакова повернула голову, глядя прямо в глаза Кати, на ее замершую фигуру в проходе, на молчаливый шок, притянула блондинку за галстук ближе и, не отвлекаясь от той, кто наблюдала, грубо впилась в ее губы. Та застонала, не осознавая, кто и что стоит рядом, запустила язык в ее рот, прижимаясь ближе.
Младшая подняла одну руку, опустив ее на ягодицу девушки и с резким хлопком ударила, вторая рука одновременно потянула за украшение, заставляя девушку откинуться назад и вскрикнуть.
— Сука… — сорвалось с губ Алины, и она опустила взгляд, вцепившись пальцами в ее шорты. — Хватит…
Взгляд соседу был прикован к бывшей, к той самой, которая в их отношениях всегда держала дистанцию, контролировала каждое прикосновение, не позволяя никаких грубостей и унижений. А теперь она стояла на коленях перед Владой, с приоткрытым ртом, с красными глазами, с дыханием, сбившимся до хрипов.
— Что хватит? — черноволосая повернула голову, снова вернув взгляд на нее. — Хочешь, чтобы я ушла?
— Мне плохо… — прошептала Васильева, и, опускаясь на колени, прижалась щекой к ее ноге, умоляющим взглядом смотря на нее. — Мне нужна ты…
— Что именно? — спросила девушка, потянув ее вверх, заставляя выпрямиться, дыша рядом, почти касаясь губами щеки. — Вот это? — ладонь снова ударила по телу, чуть ниже, оставляя болезненный след. — Или это? — она провела ладонью ниже, вдавив пальцы в горячую, едва сдерживающую дрожь плоть, а та, задохнувшись, раздвинула ноги, как по команде, и всхлипнула, не в силах удержаться.
Катя зажала рот рукой, будто надеясь сдержать что-то, что уже подступало к горлу, но ее глаза продолжали жадно ловить каждое движение, каждый стон, каждое движение пальцев голубоглазой, каждый нервный вздох бывшей. Она не могла понять, что больнее — видеть, как ее бывшую трахают, или осознавать, что в ее руках та никогда не позволяла себе быть такой. Никогда не позволяла плакать, просить, дрожать. Никогда не теряла контроля. Никогда не говорила: «нужна ты».
Влада одним движением стянула с нее трусики и раздвигая ноги шире и резко вошла в нее сразу тремя пальцами. Та громко застонала, запрокинув голову, закатив глаза, и вцепилась пальцами в ее запястья, будто только это и связывало ее с реальностью. Младшая вонзила ногти другой руки в ее бедро, наклоняясь, почти нависая, но в последний момент резко дернула ее за галстук, как за поводок, вытягивая вверх.
— Смотри на меня, — прошептала она, двигаясь внутри нее с нарастающей жесткостью, не позволяя спрятаться.
— Души… — сорвалось у нее, не как просьба, а как требование.
Затянув галстук, голубоглазая потянула ближе, перекрывая воздух, наблюдая, как глаза закатываются, как рот приоткрывается в попытке вдохнуть. Она склонила голову набок, задерживая дыхание Алины ровно настолько, чтобы на грани страха вновь подарить ей воздух, дать вдохнуть.
— Ты такая послушная сучка, — прошептала она, расслабляя хватку, позволяя той вздохнуть полной грудью. — Аж жаль, что ты не моя по-настоящему.
— Еще… сильнее… — кареглазая задыхалась, двигая бедрами, в такт движениям, будто тело само знало, что делать.
— Кайфует сучка… — бросила черноволосая, метнув короткий взгляд в сторону Кати, которая не отводила взгляда.
Влада усилила темп, движения стали грубыми, наполненными влажными звуками, от которых
Бисексуальное рабство для русских