и начать содрогаться от глубины и растяжения, от того, как эти движения вбивались в нее с безжалостной точностью и все более властной настойчивостью.
Не сбавляя темпа, продолжала вбиваться пальцами внутрь, каждый толчок становился грубее и глубже, а звуки влажнее, с хлюпанием. Она ощущала под кожей и в пульсации стенок те грани, которые вот-вот сорвутся, рванут, потопят девушку в неконтролируемом выбросе.
Девушка, стоящая на коленях, цепляясь за ее плечи, уже не пыталась говорить или что-то просить, дыхание сбилось и вырывалось из груди прерывистыми, почти хриплыми вздохами, которые каждый раз превращались в жалкий стон, а тело тряслось, сжималось и откликалось на каждое движение. Живот напрягался, мышцы сводило от переизбытка ощущений, бедра подрагивали, готовясь сдаться, а губы вырывали приглушенный крик.
Она чувствовала, как из нее текло уже не влагой, а потоком, и вот, в один из толчков, тело содрогнулось в изгибе, ноги дернулись и сжались вместе, а из нее вырвался горячий выброс. Он хлынул резко, с резким звуком, орошая ладонь, внутреннюю сторону бедер, стекая на пол.
Влада остановилась на полсекунды, чтобы насладиться зрелищем, затем медленно вытянула пальцы, наблюдая, как тянутся струйки, как дрожит плоть, как сжимается тело в судороге без звука. Она подняла руку, покрытую влагой, медленно провела по собственным губам, и затем облизывала каждый палец, с закрытыми глазами, вдыхая запах.
Алина, уже неспособная держать тело, осела вниз, медленно, с предательскими унижением упала на пол, упираясь руками между ног, а по бедру все еще стекало.
— Еще… — не поднимая головы, потянулась ближе, прижавшись щекой к колену Влады, как к единственному источнику власти, тепла и боли, которую она теперь воспринимала не как наказание, а как последнюю форму спасения. — Пожалуйста...
— Какая же ты ненасытная, — выдохнула та с ленивой усмешкой, глядя на нее сверху, с интересом и очевидным возбуждением. — Только кончила, а уже просит добавки.
Она поднесла к ее губам те же пальцы, что только что были в ней, провела ими по губам, заставляя их разжаться, и, не спрашивая разрешения, ввела внутрь.
— Попробуй себя.
Васильева будто в трансе, не сопротивляясь, выпрямилась на коленях, удерживая взгляд на ней, вытянула изо рта пальцы, покрытые ее собственным вкусом, и медленно, с точной подчиненной грацией провела по ним языком, вылизывая.
— Посмотри на себя… такая послушная сучка, — она тяжело дышала, в глазах вспыхивал огонь, щеки покраснели, а в животе закипало удовольствие от власти.
Убрав руку от лица, Ермакова потянула за галстук, заставляя девушку подняться, подтянула к себе, и ее тело навалилось грудью на черноволосой. Ее ладонь скользнула вниз по спине, задержалась на пояснице, нашарив молнию потянула за язычок. Звук расстегивающейся ткани будто подчеркнул, что сопротивления больше не существует. Юбка соскользнула вниз, обнажая широкие бедра, округлость ягодиц, и татуировку на пояснице — пылающее пламя, с заключенным в центре сердцем.
— Красиво… — негромко произнесла голубоглазая, наклоняясь ближе, осматривая ее сверху. — Ты это для меня сделала?
— Самооценку сбавь, — в голосе прозвучало что-то между иронией и горечью.
Резким движением девушка схватила ее за волосы, намотав пряди на ладонь, запрокинула голову назад, заставляя смотреть в потолок.
— Кажется, тебе скоро придется искать кого-то нового, кто согласится заткнуть тебе рот, — прошептала она с холодным удовлетворением.
— Не издевайся, — голос сорвался в глухой всхлип, а пальцы скользнули по бедру Влады, в последней попытке удержаться.
— И именно этого я добиваюсь.
— Помоги мне…
Хмыкнув, потянула вверх ткань ее трусиков, резко, с натяжением, заставляя ткань врезаться в плоть, выжимая из нее новый, более громкий стон.
— Блять… — сорвалось с губ, и Алина уткнулась лбом в
Старые Крепости Семи Ветров