обожгла язык, но не прогнала странного ощущения сжатия в груди.
– Я имею в виду, – продолжила Ирина, ее голос стал тише, интимнее, – что женская дружба... она может быть удивительно глубокой. Сильной. Она может дать то, чего никогда не даст мужчина: понимание без слов, тепло без условий. Страсть... без фальши.
Слово "страсть" повисло в воздухе, тяжелое, как свинец. Анна почувствовала, как кровь снова приливает к лицу, и опустила глаза в чашку. «Что она говорит? О чем это?»
– Я... я как-то не думала об этом, – прошептала она.
– А зря, – Ирина протянула руку через стол, и ее указательный палец легким, почти невесомым движением коснулся тыльной стороны ладони Анны. Прикосновение было холодным, как металл, и обжигающе неожиданным, и Аня вздрогнула, но не отдернула руку, будто та была парализованная. – Женщины умеют чувствовать друг друга глубже, искреннее. Мы знаем, что такое настоящий голод. И знаем, как его утолить.
Палец Ирины медленно, едва заметно, провел по Анниной коже от запястья к основанию большого пальца. Это был не ласкающий жест – зондирующий, как будто Ирина проверяла почву перед тем, как сделать следующий шаг.
Анна замерла, у нее перехватило дыхание, а в голове застучало: «Это неправильно. Это странно. Она должна уйти».
Но тело не слушалось, оно застыло под этим холодным прикосновением, впитывая странное, тревожное покалывание, которое разливалось от точки контакта.
– Надо... мне надо готовить, – выдохнула Аня, наконец отдернув руку. Она вскочила, чуть опрокинув стул. – Макароны... ужин.
Ирина не встала, она оставалась сидеть, спокойная, как озеро в безветрие, и наблюдала за Анниной паникой. Легкая, едва уловимая усмешка тронула уголки ее губ:
– Конечно, Ань, – сказала гостья мягко. – Не буду мешать. Спасибо за соль и... за компанию.
Она допила свой чай и поднялась.
***
Анна провожала Ирину до прихожей, чувствуя себя разбитой куклой. Голова гудела от противоречивых мыслей: страх, смущение, и какая-то подлая, запретная искорка то ли любопытства, то ли возбуждения - она не могла понять.
Сумерки в прихожей были густыми.
Ирина, поигрывая солонкой, повернулась к Анне, и в полумраке ее лицо казалось скульптурным, загадочным:
– Спасибо еще раз, Ань, – произнесла она. Голос гостьи снова стал обычным, немного деловым.
Анна кивнула, облегченно потянулась к ручке двери, чтобы открыть. И в этот момент все произошло молниеносно, прежде чем хозяйка успела что-либо сообразить.
Ирина сделала резкий шаг вперед, но не просто шаг – это было настоящее нападение. Одна рука с солонкой осталась внизу, другая – сильная, цепкая – схватила Анну за затылок, вцепившись в волосы у основания хвоста.
В следующую секунду голова Ани была резко откинута назад. Она не успела даже вскрикнуть, как губы Ирины – прохладные, твердые, безжалостные – прижались к ее губам.
Это был не нежный поцелуй – это был настоящий захват, заявка на владение. Губы Ирины двигались властно, требовательно, заставляя Аннины губы разомкнуться под стремительным натиском. Язык – скользкий, настойчивый – на миг коснулся ее зубов.
Одновременно с этим свободная рука гостьи резко, грубо сжала хозяйку за ягодицу сквозь тонкую ткань домашних штанов. Хватка была сильной, почти болезненной, оценивающей. Пальцы впились в мягкую плоть, сжимая ее, как упругое тесто.
Длилось это мгновение: две, может, три секунды - но для Анны время остановилось. Она замерла, парализованная шоком, в ноздри ударил знакомый холодный запах Ирины, смешанный теперь с чем-то острым, животным. В ушах зазвенело, а тело вспыхнуло – и от ужаса, и от какого-то дикого, запретного разряда, пронзившего ее снизу вверх, прямо в пизденку, которая внезапно сжалась в спазме.
Ирина оторвалась так же резко, как и напала. Она не смотрела на Анну,
К чему привел азарт