просто поправила блузку, ее лицо снова было каменной маской: ни смущения, ни торжества - только абсолютная уверенность.
– Спокойной ночи, Аня, – сказала она ровным голосом, как будто ничего не произошло, и вышла в подъезд, мягко прикрыв за собой дверь.
***
Анна стояла посреди прихожей, прижавшись спиной к двери. Дверь была холодной, но ее собственная спина горела.
Губы пылали, пульсировали, вспоминая холодное, влажное давление, насильственное вторжение. Место на затылке, где Ирина вцепилась в волосы, ныло, а ягодица, там, где сильные пальцы сжали плоть, будто стальные клещи, все еще чувствовала онемение и тепло. Там горело ярче всего, и это жар растекался вниз, к животу, к вульве, которая все еще сжималась в странном, тревожном спазме.
Аня подняла дрожащую руку, коснулась губ - они были влажными, опухшими. Она слышала собственное дыхание – частое, прерывистое. Сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из груди. В голове – каша, мысли не складывались, только обрывки: "Что это было? Зачем? Она что, сумасшедшая? Лесбиянка... она лесбиянка..."
Но сквозь шок и отвращение пробивалось что-то иное: что-то темное, липкое, запретное. Воспоминание о силе этой хватки, о властности поцелуя, о том, как ее тело – одинокое, забывшее ласку тело – откликнулось на эту агрессию мгновенной, предательской волной тепла в самом низу живота.
Там, где давно было пусто и холодно, теперь тлел уголек - маленький, но жаркий.
Уголек стыда и пробудившегося голода.
Из комнаты донесся визг Сони и крик Максима.
— Ма-ам! Он меня толкает! Он мульт переключил!
Обычный хаос, обычная жизнь.
Но все вокруг Анны вдруг показалось ненастоящим, картонным. Только жар на губах, жар на ягодице и та точка расплавленного свинца внизу живота были реальными.
Ирина ушла, но ее поцелуй, ее хватка – остались, как клеймо, как обещание чего-то невообразимого и пугающего.
Анна медленно сползла по двери на пол, в кучу детских ботинок, и закрыла лицо руками. Внутри бушевал ураган: шок, гнев, стыд и это крошечное, настырное пламя... любопытства? желания? - она не знала и знать не хотела.
Но оно было.
Ирина сделала свое дело, она открыла дверь, и теперь Анна стояла на пороге, глядя в темный, неизведанный коридор, не зная, сделать шаг вперед или захлопнуть дверь навсегда. Но одно она знала точно: обыденность кончилась.
***
Утро в квартире Ирины было тихим, пропитанным запахом дорогого кофе. В гостиной, залитой холодным зимним светом, женщина полулежала на жестком диване. Легкий шелковый халат цвета сливок был распахнут, обнажая стройные ноги и гладкий, выбритый лобок. Голова ее была запрокинута на спинку дивана, глаза полуприкрыты, на лице – выражение сосредоточенного спокойствия, властного ожидания.
Между ног женщины, на коленях на мягком ковре, сидела Алиса. Совсем как вчера в ванной, но теперь – в тонкой ночнушке, спущенной с одного плеча. Лицо девочки было скрыто в тени материнского лобка, движения головы – медленные, ритмичные. Язычок – розовый, ловкий – работал с хирургической точностью: скользил по складкам, нащупывал бугорок клитора, кружил вокруг входа во влагалище, нырял чуть глубже, вызывая у матери тихий, шипящий выдох.
Одновременно правая рука Алисы, засунутая под собственную ночнушку, двигалась внизу живота – пальцы усердно терли пизденку, смачиваемую собственными соками. Звук был тихим, влажным, мерным, и сопровождался легким постаныванием самой Алисы – от удовольствия и от усердия, от желания угодить.
– Глубже, Куколка, – прошептала Ирина, не открывая глаз, ее рука легла на голову дочери, пальцы вцепились в светлые волосы, мягко направляя. – Не спеши.
Алиса послушно прижалась лицом сильнее, ее движения стали более сосредоточенными. Женщина почувствовала знакомое тепло, нарастающее внизу живота: волна, еще одна - она приближалась к краю, к вспышке, холодной и властной, как все в ней.
Матрешка