картину: дочь, полулежащая в шезлонге с бокалом в руке, и сын, сгорбленный у её ног, преданно и тщательно вылизывающий подошвы. Ни шока, ни гнева на её лице не появилось. Лишь лёгкая, заинтересованная бровь поползла вверх, а в уголках губ заплясали знакомые искорки холодного, властного удовлетворения.
Катя лениво улыбнулась, не отрывая взгляда от брата:
— Экономит время и воду. А он, кажется, находит процесс увлекательным. Посмотри, как старается.
Лариса подошла ближе и присела на краешек второго шезлонга. Она протянула ногу, также босую, слегка запачканную после ходьбы по террасе.
— Ну что ж, если метод эффективен... Сергей. Когда закончишь с сестрой, приведи в порядок и мои ноги. Особенно подошвы. Я сегодня ходила у бассейна, там могла остаться химия.
«Когда закончишь с сестрой...» Фраза прозвучала так, будто речь шла о чистке серебра или уборке ковра. Сергей, не прерывая своего занятия, лишь кивнул, его язык скользил по своду стопы Кати. Внутри него всё горело. Стыд? Да. Но это был уже старый, привычный стыд. А новым был странный, мощный прилив возбуждения, который заставлял его движения стать ещё более усердными, почти что страстными. Мысли путались, в голове стучало: «Грязные... они грязные... а я лижу... я должен лизать... это моё... мне это нравится...»
Он действительно начал получать от этого извращённое удовольствие. Особую остроту придавала именно эта самая «грязь» — не откровенная грязь, а этот лёгкий, бытовой, налёт повседневности. Это было не ритуальное очищение ухоженных стоп, а нечто более примитивное, более животное, более унизительное и от того — невыносимо приятное. Это было окончательное стирание границ, превращение его в инструмент, в живую салфетку.
Закончив с Катей, он, не вставая с колен, переполз к матери. Его взгляд был затуманенным, дыхание сбившимся. Он взял её ногу в руки, как драгоценность, и приник к ней губами и языком. Вкус был другим — чуть иным запахом пота, пылью с другой поверхности. Он вылизывал каждую линию, каждый изгиб подошвы, собирая языком мельчайшие песчинки. Мысль кристаллизовалась, став навязчивой и пугающе ясной: «Наверное, я и создан для этого. Чтобы лизать их ноги. Чтобы быть здесь, в пыли, у их ног. Это мое настоящее предназначение».
Его возбуждение, заметное всем, было теперь не просто побочным эффектом наказания, а прямой, постыдной реакцией на служение. Он больше не боролся с ним. Он принимал его как неотъемлемую часть своего нового «я».
Лариса и Катя переглянулись над его склонённой спиной. В их взгляде не было уже и тени насмешки. Было глубокое, безмолвное понимание. Их эксперимент перешёл на качественно новый уровень. Они больше не просто ломали волю и вырабатывали рефлексы. Они сформировали потребность. Они создали существо, которое не просто подчинялось из страха или даже из благодарности, а которое находило извращённое наслаждение в самой глубине своего унижения.
— Достаточно, — наконец сказала Лариса, одёргивая ногу. Её голос был ровным, но в нём звучала несвойственная ей ранее нота... почти что ласки. Не к сыну, а к хорошо выполнившему работу питомцу. — Ты сделал хорошо. Очень тщательно. Теперь можешь умыться. И принеси нам свежих фруктов.
Когда он, шатаясь, удалился, женщины заговорили вполголоса.
— Ты видела его глаза? — спросила Катя, задумчиво потирая чистую, влажную от слюны ногу.
— Видела, — кивнула Лариса. — Это уже не сопротивление. Это... преданность. На клеточном уровне. Мы открыли в нём источник удовольствия, привязанный к нашему контролю. Это сильнее любых цепей.
— Что дальше? — в голосе Кати прозвучало не праздное любопытство, а деловой интерес соучастницы.
— Дальше? — Лариса откинулась на спинку, глядя в синее
Снежная Королева