(рука не дрогнула ни разу), подпиливание ногтей до идеальной овальной формы. Затем — долгий массаж с кремом, втирание его в каждую пяточку, каждый палец, в икры. Лариса временами издавала тихие, довольные вздохи, и это было для него высшей оценкой.
— Неплохо, — констатировала она, наконец разглядывая результат: ухоженные, розовые стопы с аккуратным, чуть блестящим лаком нежного персикового оттенка. — Для первого раза — более чем удовлетворительно. Вытри и принеси мне мои новые туфли на каблуке. Примерю.
Он вытер её ноги насухо мягчайшим полотенцем, потом осторожно, как реликвию, помог надеть узкие туфли-лодочки. Лариса встала, прошлась по комнате, оценивая посадку.
— Удобно. Молодец, Сережа. Ты можешь быть полезен.
В его груди что-то ёкнуло — не радость, а скорее тёплое, смутное чувство выполненного долга и одобрения. Опасное чувство.
Но суббота неумолимо приближалась. И ритуал есть ритуал.
В шесть вечера он снова стоял в гостиной. На столе лежали не розги, а тонкая, гибкая, отполированная до блеска бамбуковая трость. Катя, сегодня в облегающей красной юбке и чёрной блузке, рассеянно водила её кончиком по своей ладони.
— Подойди, — сказала она без преамбулы. — Ты хорошо потрудился на этой неделе. Особенно вчера. Мама довольна.
Сергей почувствовал слабый, дурацкий проблеск надежды. Может, сегодня обойдётся?
— Но, — продолжила Катя, и в её голосе зазвучала сталь, — профилактика — это основа системы. Расслабление ведёт к потере бдительности. Потеря бдительности — к неповиновению. А неповиновение мы искореняем на корню. Поза.
Надежда рассыпалась в прах. Он привычно наклонился над столом. Прохлада лакированного дерева коснулась его щеки.
Свист!
Удар трости был иным. Не жгучим и широким, как у розги, а точечным, пронизывающим, оставляющим не полосу, а тонкий, невыносимо болезненный жгут. Сергей вскрикнул, не сдержавшись.
— Тише, — строго сказала Лариса, наблюдающая из своего кресла. — Ты же не хочешь, чтобы люди на соседнем участке думали, что мы тебя пытаем?
— Два, — отчеканила Катя.
Она вела счёт методично, выдерживая паузы между ударами, позволяя боли достичь пика, немного утихнуть и снова взмыть до небес от нового, точно рассчитанного касания. Бамбук бил не только по ягодицам, но и по бёдрам, и по самым чувствительным местам под ними. И снова, предательски, помимо боли и стыда, начало подниматься то самое, ненавидимое им самим возбуждение. На сей раз — быстрее и острее. Унижение от того, что его так наказывают после недели старательного, почти рабского служения, смешивалось с острым осознанием собственной пассивности и покорности.
Когда счёт достиг двадцати, Катя остановилась.
— Встань. Повернись.
Он повиновался. Дрожь пробегала по его ногам, а доказательство его «извращённости» было у всех на виду. На лицах женщин не было насмешки теперь. Было холодное, аналитическое удовлетворение.
— Ну? — спросила Лариса.
И снова, без приказа, словно движимый внутренней пружиной, Сергей опустился на колени. Он подполз к Кате, приник губами к её острым каблукам, потом к её голой, только что намазанной кремом лодыжке.
— Спасибо... Хозяйка Катя... что напомнили о дисциплине... — его голос срывался.
Затем он пополз к матери. Целовал её туфли, её ухоженные, пахнущие дорогим кремом ступни.
— Спасибо... мама... что не даёте... забыть своё место...
В этот раз в его благодарности была какая-то новая, почти отчаянная искренность. Ритуал окончательно проник в самую суть, став необходимым катарсисом.
Лариса обменялась с дочерью долгим взглядом.
— Всё в порядке, — сказала она сыну, снова погладив его по голове. Её прикосновение было одновременно властным и почти нежным. — Система работает. Ты делаешь успехи. Иди, принеси нам вина. Красного. И бокалы.
Когда он ушёл, Катя опустилась на диван рядом с матерью.
— Он уже не просто принимает, — тихо заметила она. — Он в
История Лулу.