— Именно, — кивнула Лариса, глядя на блестящую трость. — И это даёт нам беспрецедентный уровень контроля. Массаж и педикюр — это лишь начало «личного» служения. Теперь, когда он научился ухаживать за ногами, можно поручить ему... надевать колготки. Помогать с выбором обуви. Каждое действие — напоминание о его положении. А субботняя порка будет сбрасывать накопившееся напряжение и снова пригибать его голову. Идеальный цикл.
Катя задумчиво улыбнулась, разглядывая свой идеальный педикюр — работу брата.
— Согласна. И знаешь, мам... а ведь это действительно приятно. Иметь такое... безоговорочно преданное существо под рукой.
Лариса Дмитриевна удовлетворённо откинулась на спинку кресла. Её жизненная философия о необходимости «твердой женской руки» для мужчин находила в этом доме своё идеальное, извращённо-логичное воплощение. И она была абсолютно уверена, что всё делает правильно.
***
Прошёл месяц. Тридцать дней, выстроенные в безупречный, отлаженный ритм повиновения. Сергей стал неотъемлемой частью домашнего механизма, его тихой, услужливой шестерёнкой. Он встречал Ларису и Катю у порога, стоя на коленях, склонялся ниц, чтобы прикоснуться губами к носкам их туфель, прежде чем они снимут обувь. Его руки, уже ловкие и уверенные, заботливо обтирали их ступни после душа тёплым полотенцем, втирали крем, осторожно натягивали тончайшие капроновые колготки, предотвращая малейшую зацепку.
В его сознании произошёл незаметный, но тотальный сдвиг. Мысли о «вольной жизни», об интернате, о сверстниках стёрлись, как старая фотография. Его мир сузился до пределов этого дома, до двух пар женских ног, их запахов, прикосновений, приказов. Чувство стыда, сначала острое и мучительное, притупилось, трансформировалось в нечто иное — в смирение, а затем и в странную, извращённую гордость за безупречно выполненную службу. Субботние сеансы с тростью (инструмент сменился на более изящный, но оттого не менее болезненный) стали не наказанием, а ритуалом очищения, болезненным подтверждением его места в иерархии. И каждый раз после них, целуя ноги хозяйкам, он чувствовал прилив какой-то тёмной, всепоглощающей благодарности.
Было жаркое, знойное лето. Дачный посёлок утопал в зелени, воздух над асфальтом колыхался маревами. Катя, облачённая в лёгкий сарафан, решила пройтись босиком по садовой дорожке, а затем устроилась на шезлонге на затенённой террасе, потягивая ледяной лимонад. Она закинула ноги на подставку и, лениво разглядывая их, нахмурилась.
— Сергей, — позвала она, не повышая голоса.
Он появился в дверном проёме практически мгновенно, как джинн, вызванный лампой. Стоял, склонив голову, в ожидании приказа.
— Подойди. Посмотри.
Он подошёл и опустился на колени у шезлонга. Её ступни, обычно безупречные, были испачканы мелкой дорожной пылью и прилипшими травинками. Не грязью в прямом смысле, но лёгким, естественным налётом уличного лета.
— Непорядок, — заметила Катя, качая в воздухе пальцами ног. — Мыть в ванной — долго. И лень идти. Устрани недочёт. Языком.
Приказ был отдан спокойно, даже буднично, как если бы она попросила передать салфетку. Сергей замер на секунду. Это было ново. Это переходило уже известные границы даже в их извращённом этикете. Но механизм повиновения сработал без сбоев. Внутри что-то дрогнуло и... сладко заныло.
— Да, хозяйка Катя, — прошептал он и наклонился.
Первый прикосновение языка к её пыльной, чуть солоноватой от пота коже вызвало шок. Вкус был непривычным, земляным, живым. Он начал методично, тщательно, как его учили чистить обувь, вылизывать пяточку, каждый палец, пространство между пальцами. Пыль смешивалась со слюной, превращаясь в грязноватую пасту. Унижение было острым, как лезвие, но оно тут же, как ему уже было знакомо, переплавлялось во что-то иное. В голове зазвучал монотонный, покорный гул: «Так и надо. Так правильно. Я для этого».
Именно в этот момент на террасу вышла Лариса Дмитриевна в лёгком пеньюаре. Она остановилась, увидев
Катя часть 6