да, — сказал он, как будто вспомнил. — Так какие фото выбрали?
Эмили, протянула руку, взяла три верхние фотографии со стопки и протянула их Виктору.
Он взял, просмотрел:
— Интересно, — сказал он. — А почему эти? Вы же могли выбрать, например...
Он отложил три фото, взял стопку, пролистал — и выудил пару: женщина с сыном в уличном кафе, смеются, держатся за руки, перед ними кофе и пирожные, солнце в волосах.
— Вот это, — сказал он, держа фото перед ней. — Или вот это, где они идут по парку.
— Потому что это не имеет значения, — сказала она ровным, бесстрастным голосом. — Кем они были там, наверху, — смеющимися в кафе или гуляющими в парке — здесь это уже значения не имеет. Это было их прошлое. Оно исчезло, как только они попали сюда.
— На этих трёх — они работают всеми своими дырочками. Это то, ради чего мы здесь. Все наши дырочки должны работать.
Слова сорвались с её языка прежде, чем она успела их отфильтровать. Она осознала оговорку мгновенно — она сказала «мы» и «наши дырочки». — но было уже поздно. Она застыла, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Виктор медленно повернул к ней голову, и на его лице расплылась широкая, довольная улыбка. Он тихо рассмеялся — не злобно, а с тем удовольствием, с каким слушают долгожданное признание.
— О-о-о, — протянул он, его глаза блеснули холодным весельем. — «Наши дырочки». Вот оно как оказывается. Не сомневайся. Скоро. Очень скоро все твои дырочки... и дырочки твоего сыночка... заработают в полную силу. Каждая. Без исключения. Ты сама только что всё правильно сформулировала. И мы проверим, насколько хорошо вы усвоили этот урок на практике.
Он закрыл решётку в их камеру и вышел из бункера. Тяжелая металлическая дверь закрыла проход, отрезав их от мира, в который Эмили уже и не надеялась вернуться.
В наступившей тишине Том наклонился к ней, прижался лбом к её плечу, и прошептал — тихо, почти неслышно, будто боялся, что сам звук его голоса сделает сказанное неизбежным:
— Мам... мам... — его шёпот был горячим и влажным у неё на коже. — Ты и правда думаешь, что он будет всё это делать с нами?
Эмили закрыла глаза. В этот момент она поняла, что любая ложь, любая попытка дать ложную надежду будет не добротой, а жестокостью. Это будет мина замедленного действия под тем хрупким доверием, которое начало возникать между ними в этом аду. Она должна была говорить правду, какой бы страшной она ни была.
— Да, солнышко, — ответила она тихо, но без колебаний. Её рука поднялась, чтобы погладить его волосы. — Он будет. Не сразу. Не сегодня, может быть, не завтра. Но со временем — да. Он для этого нас и похитил. Для этого держит. Для этого кормит. Не из доброты. Не из жалости. Из расчёта. Он готовит нас, чтобы использовать полностью. Как на тех фото. Чтобы все наши... все наши дырочки заработали.
Она помедлила, глядя на него — не мимо, не в сторону, а прямо, в упор, как смотрит в глаза человеку, которому нужно сообщить, что лекарство закончилось, а болезнь — нет:
— Ты же видел на фото — они были здесь. В этом бункере. На этой скамье. Он играл с ними точно так же. Но что-то пошло не так. Может, они стали сопротивляться внутри. Может, перестали слушаться. Может, вдруг решили что могут победить. А может... просто сдались и умерли внутри, как мы сегодня видели на фото. И стали бесполезны. И он просто... заменил
Дикие дети