Она положила руку ему на щеку — не для ласки, а для контакта, чтобы он чувствовал: она здесь, она в этой реальности с ним, и добавила, чуть тише, но отчётливее:
— Для него мы — всего лишь пять дырочек, Том. Три моих. Две твоих. Но для нас — это всё, что у нас есть. Наше оружие и наша слабость. И мы должны пройти через это. И они должны работать. Бесперебойно. Потому что это наш единственный шанс выжить и дождаться, пока нас найдут. А для этого... нам нужно принять всё, что он захочет с нами сделать. Всё. Без исключений.
Эмили смотрела прямо в глаза сына.
— Понимаешь, что это значит? Это значит, что нам нельзя бояться того, что будет. Надо... принять это. Том... солнышко... это всего лишь — лишь дырочки. И если цена нашего выживания — заключается в лишь том, что бы принимать в себя члены... то нам крупно повезло. Это такая малая цена. И в этом — наш шанс.
Она не сказала мы выберемся, во что она уже не верила. Она сказала у нас будет шанс.
Эмили обняла его крепче, прижала к себе, и прошептала, голос стал низким, почти хриплым, наполненным новой, ужасающей интимностью:
— И знаешь, что, малыш — одна из этих дырочек — специально для тебя... Чувствуешь, какая она мокрая? Как она принимает тебя... как ждёт, когда ты заполнишь её своей спермой?
Она наклонилась, прижалась губами к его уху, и продолжила, не шёпотом, а с той похабной, почти животной прямотой, с которой говорят в темноте, когда больше нечего терять:
— Ты родился в этой дырочке... И вот ты снова входишь в неё... Она — твой дом, малыш... Твой родной дом...
Том задвигался всё быстрее, обхватил её за плечи, прижался лбом к её шее, и в самый пик напряжения, когда дыхание сбилось, когда яички подтянулись к телу, прохрипел, голос сорвался, но в нём не было уже ни страха, ни вопроса — только признание неизбежного:
— Мам... я кончаю...
Эмили не отстранилась. Она поцеловала его и прошептала:
— Кончи в меня, малыш... кончи в свою маму...
Он не вскрикнул. Не дёрнулся. Только вдавился в неё до упора, выгнулся, и густая, тёплая струйка хлынула внутрь, и она чувствовала каждую каплю.
Том молча сполз вниз, лег между её ног и начал вылизывать: язык проходил по малым губам, вглубь, к клитору, потом вниз ко входу, высасывая остатки своей спермы, пока кожа не стала гладкой, блестящей, чистой.
Потом они поели — быстро, молча, как всегда, — и сели рядом, плечо к плечу, бёдра почти касались, ноги Эмили были слегка разведены, как требует правило.
Но Том был напряжён. Внешне — спокоен. Внутри — как туго натянутая струна, готовая лопнуть.
Эмили почувствовала это напряжение всем телом, будто оно исходило от него волнами.
— Малыш... — тихо спросила она, — что случилось?
— Ничего, — ответил он, сухо, без интонации, как будто выдавливал слова из себя.
Она не стала настаивать. Не стала давить. Она просто обняла его одной рукой за плечи, а другой взяла его руку, мягко положила себе между ног, чуть надавила, введя его пальцы внутрь себя — не резко, не глубоко, а ровно настолько, чтобы он почувствовал её тепло, её влажность, и сказала, голос стал низким, почти хриплым:
— Просто попробуй... какая я мокрая.
Член у него сразу встал — твердый как камень, с багровой головкой. И он переместился между её ног, вошёл в неё до самого основания, одним движением, и начал трахать ее — не с яростью, не с отчаянием, а как будто пытался этим
Любовь