Паника, ледяная и беззвучная, схватила её за горло. Сколько секунд прошло? Пять? Десять? Пятнадцать? Урок Виктора, боль от шокера, крик Тома — всё это вспыхнуло в памяти яркой, жгучей вспышкой. Движения её были резкими, лишёнными всякой нежности. Она быстро перевернула сына на спину — он хмыкнул во сне, но не проснулся полностью, — и, не давая себе ни мгновения на раздумье или стыд, перекинула ногу через его бёдра.
Одной рукой она раздвинула свои уже влажные половые губы, другой нащупала его пульсирующий член и направила в себя. И опустилась. Резко. Глубоко. До самого основания.
Тёплая, влажная плоть приняла его, обхватила знакомым, родным объятием. И только тогда, когда его член полностью вошёл в неё, заполнив собой ту пустоту, что секунду назад была заполнена чистым ужасом, — только тогда паника отступила. Её дыхание, которое она задерживала, вырвалось сдавленным, хриплым выдохом. Сердце бешено колотилось, но уже не от страха наказания, а от адреналина и этого внезапного, интимного соединения.
Она замерла на мгновение, сидя на нём, чувствуя под собой тепло его тела, пульсацию внутри себя. Урок был усвоен отлично. Она проснулась. И она сделала. Немедленно. Теперь они были в безопасности. По крайней мере, от этой конкретной угрозы. Медленно, уже осознанно, она начала двигать бёдрами, разбудив сына не словом, а движением, плавно вытягивая его из сна в ту суровую реальность, в которой теперь они существовали оба.
Том медленно открыл глаза, ещё не до конца вырвавшись из объятий сна. Первое, что он увидел сквозь пелену утреннего сознания, было лицо матери над ним — сосредоточенное, с тенью напряжения между бровей, но такое знакомое и родное. Потом его взгляд скользнул ниже — на её грудь, небольшую, упругую, колышущуюся в такт её дыханию и ритмичным движениям бёдер.
И только тогда он осознал ощущение — плотное, тёплое, влажное, глубоко внутри, там, где соединялось их тела. Её пизда принимала его член, мягко обволакивая его с каждым плавным погружением. Не было боли, не было страха — только странное, уже знакомое успокоение от того, что он находится именно здесь, внутри мамы. В этом месте, в этой тёмной, пульсирующей глубине, куда теперь были устремлены все его желания и помыслы.
Инстинктивно, ещё не полностью проснувшись, он потянулся — не отстраняясь, а наоборот, как бы вытягиваясь всем телом, — и улыбнулся ей. Легко, без тени напряжения или стыда, так же безмятежно, как делал это раньше, когда она будила его в школу, а он не хотел вставать. Это была улыбка ребёнка, видящего маму — самый важный, самый близкий и самый желанный образ в своём мире, даже если этот мир теперь был бетонной коробкой, а её нежный поцелуй в лобик теперь заменили её влажные половые губы, обнимающие его член, и её влажное, жаркое лоно, принимающее его внутрь.
Эмили наклонилась, поцеловала его и прошептала:
— Доброе утро, мой малыш.
И сжала влагалищем его член — сильно, на мгновение, как бы напоминая: ты здесь, ты мой.
Он обнял её крепче, прижал к себе, и начал поднимать бедра навстречу её движениям, глубоко, ритмично, наслаждаясь тем, как его член, твёрдый и горячий погружается в её мокрую, горячую плоть, и тихо, с той же лёгкой улыбкой, сказал:
— Доброе утро, мам.
Они ебались медленно, чувственно, нежно. Но каждое движение сына внутри неё Эмили ощущала с болезненной остротой, и каждый раз, когда он заполнял её до предела, её раздирало пополам.
С одной стороны — стыд. Горячий, тошнотворный, прожигающий изнутри. Стыд не только от того, что она трахается с сыном. От того, что она
Сокрушитель