Квартира на двадцатом этаже в башне «Меркурий» в ясный полдень была иной. Не ночным убежищем, а стерильным, залитым солнцем пространством, где каждый звук отдавался звонче, а каждая деталь была подчинена дизайну и статусу.
Отец решал вопросы в своём офисе на другом конце Сити, мама с головой погружалась в ритуалы красоты и шопинга. И в этой ослепительной, пустой тишине оставались только они.
Они не договаривались. Но после утренних кофе, когда хлопала входная дверь, в воздухе повисал немой вопрос. Им хватало взгляда. Один раз, когда Галя мыла чашку на кухне, а Дима проходил мимо, его рука скользнула по её пояснице под широкой футболкой. Всё. Этого было достаточно.
Когда квартира была в их распоряжении, любимым местом стала гостиная. Вернее, не сама гостиная, а её продолжение — гигантское, от пола до потолка, панорамное окно, за которым лежала вся Москва.
Галя подходила к стеклу первой. Она сбрасывала с себя домашние шорты и майку, и свет, льющийся с неба, окутывал её голое тело сияющим контуром. Она стояла, выпрямившись, на прямых, стройных ногах, положив ладони на прохладное стекло. Перед ней, под ногами и до самого горизонта, раскидывался город: крошечные машины, лента Москвы-реки, купола и небоскрёбы. Она чувствовала себя одновременно невероятно уязвимой и всемогущей - на виду у миллионов глаз, которые её не видели.
Дима подходил сзади. Он не спешил. Сначала его губы касались её плеча, оставляя влажный след. Его руки скользили по её бокам, от рёбер к талии, чувствуя каждый вдох. Он опускался на колени позади неё, и его губы и язык находили её сзади, лаская ту самую, теперь уже знакомую розетку, заставляя её вскрикивать и прижиматься лбом к холодному стеклу. Потом его пальцы находили её влажность спереди, играли с ней, пока её ноги не начинали дрожать.
Только когда она уже была на грани, он вставал. Он прижимался к ней всей длиной своего тела. Она чувствовала его горячую кожу, его твёрдый живот у себя на спине, и, наконец, тупое, влажное давление его члена. Он входил в неё не сразу. Он терся о её скользкие губы, растягивая момент, глядя в окно поверх её головы.
— Смотри! - хрипло говорил он ей в ухо: - Все они внизу. И никто не знает, что происходит тут, наверху. Что я делаю с тобой.
И он входил. Глубоко, до самого конца, заставляя её тело податливо прогнуться. Поза была неудобной для быстрого ритма, но идеальной для глубины и контроля. Он держал её за бёдра, и каждый толчок его члена был медленным, размашистым, неумолимым. Галя видела, как её собственное дыхание запотевает на стекле. Видела отражение их слияния в тёмном, как зеркало, стекле смутные тени, сплетённые в одно целое.
Особенно их заводил риск, когда в окнах соседних небоскрёбов, виделось движение. Галя замирала, но Дима, наоборот, ускорялся.
— Думаешь, они видят? - прошептал он, и его движения стали жёстче: - Видят, как твоя грудь прижимается к стеклу? Как ты дрожишь?
Мысль о том, что кто-то, даже вдалеке, может быть свидетелем, сводила её с ума. Она кончала молча, судорожно, кусая себе губу, пока он, сдавленно застонав, выходил из неё и обливал её ягодицы и спину горячими струями. Сперма стекала по её коже белыми дорожками на кафельный пол с подогревом, и они стояли так несколько секунд, глядя на город, их тела всё ещё соединённые последними трепетами.
Потом шёл ритуал очищения. Но уже не ночной, поспешный. Днём они могли позволить себе неспешный душ вдвоём в просторной родительской душевой с видом на теже небоскрёбы. Мыли друг
Дамы на чердаке