никто не тревожил. Руки его, всё ещё вялые после удара, свесились по одной стороне, ноги — по другой. Бобер и Дэцел быстро, с привычной сноровкой, обмотали их скотчем под столешницей. Он лежал, как жертвенный баран на алтаре, лицом в сторону угла, где когда-то висела икона, а теперь торчали только ржавые гвозди. Воздух в комнате был тяжёлым — запах плесени, сырой земли, старого дерева и лёгкой гнили от забытых в углу тряпок. Лунный свет пробивался сквозь дыры в крыше тонкими серебристыми лучами, выхватывая из темноты контуры наших фигур и этот жалкий, голый стол в центре.
Оксана, эта маленькая, растрёпанная женщина, которую мы только что выдернули из их уютной жизни, снова открыла рот. Её голос сорвался на высокий, надрывный плач, полный слёз и отчаяния:
— Пожалуйста... не надо... отпустите нас... мы ничего не сделаем... умоляю...
Слёзы уже текли по её щекам ручьями, размазывая остатки туши. Я видел, как дрожат её губы, как вздымается грудь под тонкой курткой. Но сейчас было не время для жалости. Я кивнул Жмуру, и он шагнул вперёд. Две пощёчины — точные, звонкие, но не оставляющие синяков — хлестнули по её лицу. Голова её мотнулась, и она осела на колени, завыв ещё громче, уже не словами, а каким-то животным, гортанным стоном. Плач заполнил избу, эхом отразившись от стен, и в нём было столько беспомощности, что даже у меня на миг кольнуло внутри. Но я подавил это. Мы должны были сломать их. По-настоящему. Чтобы ни одна мысль о полиции не закралась в их головы.
Жмур, не дожидаясь моей команды, подошёл к столу и грубо рванул штаны Вадика вниз вместе с трусами. Ткань скользнула по бёдрам, обнажая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Его голая задница торчала вверх, круглая, но какая-то жалкая, безвольная. А ниже, между сжатых от страха ног, болтался маленький член и два яичка — белые. Они казались такими неуместными, такими беспомощными в этом заброшенном месте, что я едва сдержал усмешку. Всё вокруг — грязные половицы, паутина в углах, запах сырости — подчёркивало эту обнажённость, делало её ещё более унизительной.
Я шагнул ближе, специально медленно, чтобы каждое моё движение било по нервам. Голос мой был низким, ровным, с лёгкой насмешкой, которую я специально вплёл в интонацию:
— Слушай сюда, придурок. Мы тебя сейчас полечим. По-настоящему. Чтобы в следующий раз тебе в башку не стреляла ни моча, ни эти твои половые гормоны. Отрежем тебе яйца — и будешь ты спокойный, как святой. Рассудительный. Всю жизнь. Никаких больше подрезаний на дороге, никаких истерик. Красота, правда?
Жмур, стоявший рядом, хмыкнул, но я видел, как он кусает щёку изнутри — мы оба еле сдерживали смех. Ситуация была серьёзной до чёртиков: если мы не запугаем их по-настоящему, если они потом побегут в ментовку, нам светит не просто срок, а долгий, тяжёлый, с особой статьёй. Но эта дичь, которую мы несли, эта театральщина с «лечением»... она работала. Я видел, как Вадик, только что начавший приходить в себя, выпучил глаза так, что они чуть не вылезли из орбит. Он дёрнулся, забрыкался на столе, насколько позволяли путы, и его маленькие яички смешно заболтались из стороны в сторону, как два белых шарика на верёвочке. Зрелище было настолько абсурдным, что я почувствовал, как в груди поднимается волна тёмного, злорадного веселья. Жмур тоже прыснул тихонько, но быстро взял себя в руки.
Оксана завыла в голос — теперь уже без всякого страха перед пощёчинами. Она бросилась вперёд на коленях, прямо по грязному полу, обхватила мои ноги обеими руками, вцепившись
Каникулы в деревне. ч.1