Она расстегнула пуговицу на моих джинсах. Медленно. Палец за пальцем. Потом молнию. Звук металла показался оглушительным.
Она запустила руку внутрь. Сквозь трусы. Нащупала член. Сжала. Провела большим пальцем по головке.
Я закрыл глаза.
В голове — темнота. И её пальцы. Только они.
Она встала.
Я открыл глаза. Член торчал из расстёгнутых джинсов. Головка блестела. Мне было стыдно. Но она не смотрела.
Она подошла к двери. Прикрыла. Нет — закрыла плотно. Щёлкнула замком.
Повернулась ко мне.
— Встань, — сказала она.
Я встал. Джинсы сползли ниже. Я их придержал. Глупо.
Она подошла вплотную. Её футболка касалась моей груди. Легинсы — моих бёдер. Запах. Тот самый. Из корзины. Из трансляции. Теперь — вживую.
Она взяла моё лицо в ладони. Пальцы холодные. Щёки горячие.
И поцеловала.
В губы. Страстно. Не так, как в кино. Не нежно. А жадно. С напором.
Я не знал, что делать. Губы застыли. Она открыла мой рот языком. Провела по зубам. По нёбу.
Я выдохнул ей в рот. Застонал? Не помню.
Одна её рука скользнула мне в волосы. Сжала. Другая — на поясницу. Притянула ближе.
Мой член упёрся ей в живот через ткань футболки. Она не отодвинулась.
Поцелуй длился долго. Секунд десять. Или минуту. Я потерял счёт.
Она отстранилась. Губы мокрые. Глаза тёмные.
— Теперь ты целовался, — сказала она.
Я не мог говорить. Стоял и дышал. Воздуха не хватало.
Она улыбнулась. Другой улыбкой. Не той, что в камеру. Не той, что на кухне.
Она толкнула меня в грудь.
Я не ожидал. Потерял равновесие. Упал спиной на кровать. Пружины скрипнули. Джинсы окончательно сползли к коленям. Член торчал вверх. Головка красная, напряжённая.
Я не успел ничего сообразить.
Она уже была сверху. Перекинула ногу. Легинсы туго обтягивали бёдра. Тёплые. Тяжёлые.
И села.
Прямо на моё лицо.
Я почувствовал ткань. Легинсы. Но под ними — тепло. Влажное тепло. Оно проходило сквозь синтетику. Пахло так же, как её трусы. Только сильнее. Гораздо сильнее.
Я не мог дышать. Не потому, что она душила. А потому, что воздух стал другим. Её запах заполнил лёгкие. Рот. Ноздри.
Она села плотно. Я чувствовал её промежность через ткань. Где-то там, внутри легинсов, была её пизда. Та самая, которую брили для иностранцев. Та самая, которую она мазала маслом.
Я не шевелился. Руки вцепились в покрывало.
Она начала тереться. Медленно. Вперёд-назад. Легинсы скользили по моим губам. По носу. По подбородку.
— Открой рот, — сказала она сверху.
Я открыл.
Она надавила сильнее. Я чувствовал её кости. Лобок. Твёрдый, но мягкий. Сквозь ткань — влага. Она пропитывала легинсы. Мои губы намокли.
Я лизнул.
Не знаю, зачем. Просто язык вылез сам. Провёл по ткани. Вкус — солёный. Как тогда, в туалете. Но свежее. Живее.
Она выдохнула. Громко. И прижалась ещё сильнее.
Мой нос уткнулся куда-то ниже. Я не видел. Только чувствовал.
Она водила бёдрами. Ритмично. То сильнее, то слабее. Член у меня стоял так, что я боялся — лопнет. Но я не трогал его. Не мог. Руки прижаты к кровати.
— Не останавливайся, — прошептала она.
Я не останавливался. Язык работал по ткани. Я лизал её через легинсы. Как собака. Стыдно. До чёртиков стыдно.
Но я не мог оторваться.
Где-то в коридоре ходил Федя. Играл в свои игры. Ничего не знал.
А его мать сидела на лице его лучшего друга. И терлась.
— Ладно, Егор. Только в качестве того, что ты будешь молчать.
Она сказала это спокойно. Как будто мы торговались на рынке. Ты — молчание. Я — это.
Я не успел ответить. Она уже стянула легинсы. Вместе с трусами. Одним движением. Сначала одно бедро. Потом второе. Ткань упала на пол.
Теперь на ней ничего не было. Ниже пояса — совсем ничего.
Школьные дневники